Главная Книги Книги по истории России ИСТОРИЯ РОССИИ С ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН ДО 1618 Г.

УЧЕБНИК ДЛЯ ВУЗОВ

А.Г. Кузьмин


ИСТОРИЯ РОССИИ С ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН ДО 1618 Г.

В ДВУХ КНИГАХ

КНИГА ПЕРВАЯ

Под общей редакцией доктора исторических наук, профессора

А. Ф. Киселева

Рекомендовано Министерством образования Российской Федерации

 

в качестве учебника для студентов высших учебных заведений Москва

ББК 63.3(2) я 73 К89

ПРОДОЛЖЕНИЕ

§ 3. РОСТОВО-СУЗДАЛЬСКАЯ ЗЕМЛЯ В XII - НАЧАЛЕ XIII в.

 

При всей важности для понимания истории позднейшей Ве-ликороссии ее ростово-суздальских истоков тема разработана относительно слабо. В значительной степени это связано с тем, что раннее ростовское летописание не сохранилось, а материалы Татищева долгое время игнорировались. Мешало и априорное представление, будто все летописание в пределах до начала XII в. — это творчество одного летописца Нестора. Между тем, как отмечено выше, в ранней русской письменности известны имена двух Несторов, пострижеников Печерского монастыря, и ни один из них не имеет отношения к созданию «Повести временных лет».

 

Если история Киевской земли домонгольской поры восстанавливается в основном по Ипатьевской летописи и оригинальным источникам Татищева, то Северо-Восточная Русь изучается прежде всего по Лаврентьевской летописи, ряду сводов XVв., содержащих извлечения из ростовских летописей, и опять-таки по татищевской «Истории Российской», содержащей уникальные

ростовские известия. Эти сведения были почерпнуты Татищевым, по всей вероятности, из упоминаемой им Ростовской летописи, а также выше упомянутых летописей. Естественно, оригинальную информацию привносят и внелетописные источники, связанные, в частности, с религиозной борьбой в Северо-Восточной Руси в 50—60-е гг. XII в.

Любопытный материал содержится также в Киево-Печер-ском патерике, в котором используется «Летописец старый Ростовский». Судя по переписке Владимирского епископа Симона и печерского постриженика Поликарпа (около 1225 г.), летописец этот прерывался примерно в 1156—1157 гг. Но в Лаврентьевской летописи в этих пределах воспроизводится лишь переяславская переработка какой-то киевской летописи, составленной около этого времени, а «Летописец старый Ростовский» дает во многом оригинальную информацию и в тех случаях, когда речь идет о событиях, известных по другим летописям. Название «Летописец старый Ростовский» употребляется обычно в послании Симона. Поликарп говорит о «Летописце Нестора». Но они имеют в виду один и тот же летописец, именно тот, что доведен до конца 50-х гг. XII в., и автор этого летописца вполне реальный ростовский епископ Нестор — постриженик Печерского монастыря, закончивший свою жизнь в Киевском Печер-ском монастыре.

 

* * *

 

Ростово-Суздальская земля изначально — это территория летописной мери, племени, участвовавшем, согласно варяжской легенде, в призвании варягов в середине IX в. Вол го-Балтийский путь объединял разноязычные племена, и «мерянский» Ростов археологически просматривается с IX в. Но с того же IX в. на этом пути возникает все больше славянских поселений. Сюда переселяются славяне и с берегов Южной Балтики, и отчасти со стороны Смоленска, где северо-западная и юго-западная волны славянских миграций пересекались и смешивались. Ассимиляция славянами утро-финских племен, к которым принадлежали чудь, весь, меря и мурома, проходила интенсивно и быстро. В XI в. Ростово-Суздальская земля — это уже преимущественно славянский и славяноязычный район. Быстрый переход угро-финского населения на славянскую речь связан с усвоением более производительной системы хозяйства и включением в более организованную территориальную структуру.

Поскольку основная масса славянских переселенцев на Верхнюю Волгу и Клязьму шла через Новгородскую землю, то Новгород изначально и воспринимался как основной политический центр края. Поход Владимира Святого на волжских булгар в конце X в. мог осуществляться только волжским путем, поскольку в X в. из Киева в Ростов добирались через Новгород, ибо радимичи, занимавшие Поднепровье у Смоленска, еще не входили в состав Древнерусского государства. По-видимому, в начале XI в. (летописные записи за это время исчезли) Смоленское Поднепровье полностью вошло в состав Руси, и, как свидетельствует «Сказание о Борисе и Глебе», написанное в третьей четверти XI столетия, путь в Муром из Киева сократился: он шел теперь через Смоленск и Верхнюю Волгу. Путь на Верхнюю Оку и Москва-реку преграждали вятичи, не входившие тогда в состав Древнерусского государства. Большую преграду составляли и дремучие леса, почему Ростово-Суздальская земля в Киеве и вообще на юге называлась «Залесской».

После смерти Ярослава Мудрого Ростово-Суздальская земля входила в Переяславский удел Всеволода Ярославича. И не случайно, что именно в переяславской редакции на северо-восток попало киевское летописание, так же не случайно, что основной поток переселенцев из пограничных территорий Переяславского княжества, разоряемых половцами, идет именно в Ростово-Суздальскую землю. В свою очередь, Новгород долго приглашал на княжеский стол преимущественно потомков Всеволода Ярославича, поскольку это гарантировало сохранение устойчивых связей с Ростово-Суздальской землей. В этих связях Новгород был заинтересован по двум причинам: во-первых, через эту территорию шли торговые пути на восток, во-вторых, из Ростово-Суздальских земель в Новгород шла сельскохозяйственная продукция, которой Новгород не мог обеспечить себя лишь за счет собственных малоплодородных пашен и угодий.

Ростово-Суздальская земля граничила на востоке с Волжской Булгарией, на юге и юго-востоке с Рязанским и Муромским княжествами, на западе со Смоленской землей, а на северо-западе и севере с новгородскими владениями. При этом племя весь, проживавшее у Белого озера, входило в состав Ростово-Суздальской земли, а расположенное далее на восток племя пе-чера платило дань Новгороду (отчисляя часть ее Киеву — так называемая «печерская дань»).

Как особое княжение Ростов впервые упоминается при Владимире Святом: сюда на княжение был направлен Ярослав. После перевода Ярослава в Новгород, Ростов занял Борис. Брат его Глеб (оба были от одной матери «болгарыни») получил Муром, но муромчане не принимали его, и он обосновался за пределами города. Позднее Муромское княжество выделится как самостоятельное, от которого затем отделится Рязанское княжество (археологически подтверждается, что первоначальный город Рязань возник как поселение славян, пришедших со стороны Мурома, а не с запада).

Суздаль, до середины XII в. считавшийся сначала чем-то вроде княжеской резиденции, а с выделением княжества и его центром, впервые упоминается в летописях под 1024 г. в связи с восстанием смердов против «старой чади», державшей «гобино» (достаток, урожай). Восстание было вызвано голодом и приняло оно заодно и антихристианский характер: возглавили его волхвы. Ярослав тогда сурово расправился с восставшими, а «жито» затем привезли из Волжской Булгарии.

До кончины Мстислава в Чернигове в 1036 г. Ярослав по большей части пребывал в Новгороде, а Ростово-Суздальская земля была своего рода «Сибирью». Сюда Ярослав сослал своего дядю новгородского посадника Константина Добрынича: сначала в Ростов, а затем в Муром, где он и был убит.

После принятия христианства в Ростове была создана епархия, считавшаяся старейшей и авторитетнейшей в Киевской Руси. В «Летописце старом Ростовском» упоминалось, что первым ростовским епископом был Леонтий, «великий святитель, его же Бог проелави нетлением. И се бысть пръвый престолник, его же невернии много мучивше и бивше; и се третий гражанин бысть Рускаго мира: с онема варягома венчася от Христа, его же ради пострада». Имени Леонтия другие летописи в этой связи не знают. В них он упоминается в начале XIII столетия уже как святой, т.е. канонизированный Русской Церковью. В 1230 г., по сообщению Суздальской летописи (по Академическому списку), «принесени быша мощи великаго святителя чудотворца из церкви святого Иоана, а въ церькви сборную святыя Богородица Ростову». Под 1231 г. Лаврентьевская летопись, в связи с поставлением епископом Кирилла, напоминает о «прежебыв-ших Ростове Леонтья святаго, и священаго епископа Исайя и Нестера», а также напоминает, что «Леонтий убо святый, свяще-ный епископ, тъ просвети святым крещеньем град Ростов».

Об обретении «нетленных» останков епископа Леонтия под 1161 г. сообщает Тверской сборник — летопись сравнительно поздняя (XVI в.), но содержащая в ряде случаев оригинальную информацию, отсутствующую в других летописных сводах. Согласно сборнику, «заложена бысть церковь камена в Ростове князем Андреем; ту же обретоша святого Леонтия в теле».

Епископ Симон в своей переписке с Поликарпом упоминает тех двух варягов-христиан, которые были убиты в Киеве в 983 г., Леонтий же называется третьим святым. Видимо, предполагается, что Борис и Глеб еще не были канонизированы (канонизация состоится в 70-е гг. XI столетия). По логике изложения Симона предполагается, что Леонтий был первосвятителем в Ростове и являлся младшим современником убитых варягов. Но следует учитывать, что Киево-Печерский монастырь, согласно «Повести временных лет», был основан лишь в 1051 г. И с учетом этого указания в литературе высказано предположение (его поддерживал H.H. Воронин — один из ведущих специалистов по истории Ростово-Суздальской Руси), что Леонтий был убит во время восстания смердов, возглавляемых волхвами, т.е. в 1071 г. Эту дату подтверждает и поставление епископом в Ростов Исайи, которое произошло, согласно Тверскому сборнику, в 1072 г.

Проваряжский настрой «Летописца старого Ростовского» объясняется самой историей первого полувека фактической самостоятельности Ростово-Суздальского княжества в конце XI — начале XII в. Всеволод Ярославич, получив Ростово-Суз-дальскую землю, похоже ни разу ее не посетил (во всяком случае никаких сведений об этом нет). Владимир Мономах с ней был связан более тесно, и первый его «путь», упомянутый в «Поучении», был именно в Ростов — «сквозь вятичи». Владимир заботился об этом крае, послав туда сначала Мстислава, затем Ярополка, позже — Изяслава, погибшего в 1096 г. при попытке отобрать у Олега Святославича Муром, и, наконец, Юрия (будущего Долгорукого), которого в 1107 г. женил на половчанке.

Юрию Долгорукому в это время было всего 16 лет. И управлением доставшегося ему княжества занимался не он, а приставленный к нему варяг Георгий Шимонович. В Киево-Печерском патерике, в рассказе о создании церкви Богородицы в монастыре, отмечается роль варяга Шимона в создании церкви, и в заключении сказано, что Владимир Мономах послал в Ростовскую землю Георгия Шимоновича, «дасть же ему на руце и сына своего Георгиа. По лете же многих седе Георгий Владимеровичь во Киеве, тысяцъкому же своему Георгию, яко отцу, предасть область Суждальскую».

Юрий-Горги-Георгий — так в летописях называют Юрия Долгорукого, а само имя «Юрий» — славянская форма греческого «Георгий». Когда именно Юрий был отправлен в Ростов вместе с Георгием Шимоновичем, в летописях указаний нет. В литературе высказывалось мнение, что Юрия отправил в Ростов еще Всеволод. Но это невероятно. Хотя обычно детей рано отрывали от матерей, а мальчики уже до десятилетнего возраста участвовали в битвах «гляда бой со стороны», Юрий явно был отправлен в Ростов после 1096 г., а вероятнее уже и после 1107-го. В 1108 г. в Ростовской земле побывает и сам Владимир, и он заложит город своего имени — Владимир. Позднее, при Андрее Боголюбском, между новым «княжеским» городом и древним Ростовом надолго развернется борьба, которая впоследствии и приведет к уничтожению богатой ростовской письменной традиции, в том числе летописания, о котором теперь приходится судить по некоторым летописям XV в. и «Истории» Татищева.

Георгий Шимонович был, видимо, важной фигурой в окружении Юрия Долгорукого. Георгий Шимонович упоминается в Тверском сборнике под 1120 г., когда он с князем Юрием ходил на волжских булгар. Позднее, как уже указывалось, именно Георгию Шимоновичу Юрий Долгорукий передал управление Суздальской землей. Сам Юрий Долгорукий не стремился «сидеть» в Ростове, ибо все его помыслы были связаны с Киевом и киевским великим столом. Да и отношения Юрия с ростовцами, как уже было показано, не сложились.

Через связи Георгия Шимоновича прослеживаются и церковные предпочтения как Владимира Мономаха, так и самого Юрия Долгорукого. И эти предпочтения связаны с византийской традицией в русском христианстве, которую олицетворял собой Киево-Печерский монастырь. Ипатьевская летопись под ИЗО г. сообщает, что Георгий Шимонович выделил деньги для украшения гробницы Феодосия Печерского. Видимо, связи с Киево-Печерским монастырем Владимира и Юрия Долгорукого осуществлялись главным образом через Георгия Шимоновича, как бы унаследовавшего политические легенды Патерика. Владимир в 1092 г. создает церковь Богородицы в Ростове «мерой» в Печерскую церковь, а Юрий позднее такую же церковь

строит в Суздале. Ко времени переписки Симона и Поликарпа обе церкви развалились. В Ростове в 1160 г. церковь, простояв 168 лет, сгорела — она была дубовая. Что касается церкви, построенной Юрием в Суздале, то, видимо, именно ее освящал в 1148 г. новгородский епископ Нифонт — наиболее принципиальный противник Климента Смолятича, настроенный, как и Юрий, гре-кофильски. Следует иметь в виду и то, что в 1142—1156 гг. игуменом Печерского монастыря был грек Федос.

Впрочем, в самом Печерском монастыре противостояли две традиции: Житие Антония и Житие Феодосия. Житие Антония было связано с проваряжской и прогреческой традициями, а Житие Феодосия — с самостоятельной традицией Русской Церкви. «Летописец старый Ростовский» отражал первую традицию, и она в той или иной мере сохранялась в позднейшем ростовском летописании, противостоявшем и владимирскому, и киевскому летописаниям. В конечном счете должна была победить традиция, опиравшаяся на местные интересы и местные достижения.

Главная проблема заключалась в том, что противостояли старый Ростов и «молодой Владимир», причем эти города противостояли и как политические, и как церковно-политические центры. В 1155 г. из Киева во Владимир «отъехал» Андрей Юрьевич Боголюбский, сын Юрия Долгорукого. Отъезд Андрея Юрьевича был вызовом и отцу, и грекофильским настроениям, связанным со второй женитьбой Юрия на гречанке, и обострением отношений «прорусской», прогреческой и проваряжской традиций. Поэтому, прибыв во Владимир, Андрей Боголюбский явно не мог согласиться с ролью Георгия Шимоновича как фактического правителя Ростово-Суздальской земли, а также с прогрече-скими позициями ростовского епископата.

Изменение церковно-политических предпочтений в Ростово-Суздальской земле с приездом Андрея Юрьевича (1111—1174) прослеживается по одному интересному факту — прекращению оригинальной северо-восточной летописной традиции. Это прекращение каким-то образом пересекается с изгнанием из Ростова зимой 1156 — 1157 гг. епископа Нестора. На причины изгнания из Ростова Нестора некоторый свет проливает Никоновская летопись. Под 1156 г. летопись говорит о поездке Нестора к сменившему Климента митрополиту-греку Константину в Киев, так как он «от своих домашних оклеветан бысть к Константину митрополиту и в запрещении бысть». Под следующим годом летопись называет Нестора в качестве учредителя празднования «честного Креста» 1 августа. После этого снова говорится об изгнании Нестора.

Причины изгнания епископа Нестора более подробно объясняет Послание патриарха Луки Хризоверга Андрею Боголюб-скому. Важнейшей причиной явилось намерение Андрея сделать Владимир политическим и церковным центром всей своей земли. Вскоре после кончины Юрия Долгорукого Андрей Юрьевич объявил себя великим князем, что не вызывало возражений ни у ростовцев, ни у суздальцев. В 1159 г. он расширил город Владимир и сделал его своей столицей, предполагая учредить здесь и отдельную от Киева митрополию. Именно тогда основание города было приписано Владимиру Святому, а церковь Богородицы получила «десятину» как некогда Десятинная церковь в Киеве. Скорее всего, именно эти вопросы стали причиной резкого размежевания Андрея Боголюбского и старого руководства епископата, а то, что вызвало гнев князя, создало Нестору репутацию «блаженого» среди позднейших ростовских книжников.

Патриарх решительно поддержал Нестора, заявив, что «отъ-яти таковый град от правды и истинны епископьи Ростовьскиа и быти ему митропольею не мощно есть». Сам владыка должен был решать, останется ли Ростов центром епархии: «Аще ли благородие твое восхочет жити в созданием тобою граде и аще восхочет и епископ в нем с тобою жити, да будет сей боголюби-вый епископ и отец и учитель и пастырь твой с тобою... понеже есть той град подо областию его епископьи Ростовскиа и Суз-дальскиа».

В 1160 г. уже после смерти отца, Андрей Боголюбский изгнал и свою родню — мачеху-гречанку и ее детей, своих сводных братьев. Никоновская летопись сообщает, что Андрей «изгна братию свою, хотя един быти властель во всей Ростовъской и Су-ждальской земле, сице же и прежних мужей отца своего овех изгна, овех же ем в темницах затвори; и бысть брань люта в Рос-товьской и в Суждальской земли». Ипатьевская летопись дает это сообщение под следующим годом и перечисляет трех сыновей Юрия — Мстислава, Василько и Всеволода, которые вместе с матерью отправились в Константинополь и получили несколько городов по Дунаю. H.H. Воронин убедительно показал, что изгнание Андреем мачехи-гречанки и ее сыновей также означало разрыв князя с грекофильской политикой Юрия Долгорукого.

Усиление города Владимира, осуществлявшееся Андреем Бо-голюбским, не могло не вызывать неприязни в Ростове. Ростов

и Владимир изначально имели разные формы управления. Ростов был боярским городом, близким Новгороду и Пскову, сохранявшим вечевой строй и имевшим епархию. Владимир же с самого начала складывался как княжеский город. Причем, как было отмечено, Андрей само создание города Владимира удревнил более чем на столетие, приписав основание города Владимиру Святому. Добиваясь утверждения митрополии, князь и его соратники приписали Владимиру Святому и «Устав князя Владимира о десятинах, судах и людях церковных», в котором перво-святителем Руси назывался патриарх Фотий, умерший около 867 г., а первым митрополитом назван Михаил. Иными словами, упоминаются имена деятелей, живших более чем за век до Владимира.

В начале 60-х г. XII в. в Ростово-Суздальской земле продолжился церковно-политический конфликт. На место изгнанного епископа Нестора был поставлен Леонтий, тоже грек и тоже воспитанник Клево-Печерского монастыря. В 1162 г., по Татищеву, Нестор был возвращен на кафедру в Ростов, а Леонтий поставлен во Владимир, но вскоре князь снова изгнал Нестора, и в данном случае именно за его прогреческие настроения. Впрочем, Леонтий тоже был настроен прогречески. Недаром летопись обвиняет Леонтия: и в том, что занял кафедру при другом живом епископе, и в том, что епископский сан он приобрел у митрополита за серебро, а на владычном столе отличался сребролюбием, чем вызвал широкое недовольство и священнослужителей и мирян. Кстати, не исключено, что и Нестор, и Леонтий проводили схожую политику.

Под 1164 г. в Лаврентьевской летописи дан рассказ о «ереси Леонтианьской». Причем в этом рассказе осуждается именно Леонтий, а Нестор как бы оправдывается. Суть же «ереси» состояла в том, что Леонтий «не веляша бо мяса ясти в Господь-скиа празники, аще прилучится когда в среду или в пяток». Спорить с Леонтием о «Господских праздниках» был приглашен черниговский епископ Феодор, которого Андрей предполагал поставить митрополитом во Владимире. В присутствии князя Феодор «препрел» Леонтия и того выслали в Ростов. В Ростове Леонтий начал проклинать самого Андрея, и князь «под стражей» Отправил его в Киев к митрополиту. Спор был в конечном счете перенесен в Константинополь, где суздальского епископа «упрели», а после того как он поднял руку на самого цесаря, его едва не утопили в реке.

В 1164 г. Андрей Юрьевич совершил успешный поход на волжских булгар. Победа была приписана заслугам иконе Пресвятой Богородицы, известной позднее под именем Владимирской иконы Божией Матери. Андрей привез ее во Владимир в 1155 г. из Вышгорода, а по преданию она была вывезена из Константинополя. В «Сказании о чудесах Владимирской иконы Божией Матери» сам путь Андрея из Киева во Владимир обставлен (явно уже в поздней традиции) сплошными чудесами, и даже само отправление на север связывалось с «указанием» иконы.

Андрей Юрьевич считал эту икону и вообще Божию Матерь покровительницей своего княжества. Икона была украшена князем более чем 30 гривнами золота, серебром, драгоценными камнями и жемчугом, и князь поставил ее в свою церковь. В 1158 г. Андрей основал во Владимире церковь Богородицы и перенес в нее икону Богородицы. Церкви была выделена «десятина» «в торгах и стадах», а также села и слободы «с данями». В летописи выделено, что это была каменная церковь, в отличие, видимо, от дубовой, построенной Владимиром Мономахом в Ростове. Именно в этой церкви и вокруг иконы постепенно стало складываться своеобразное «летописание» Владимира и Андрея Боголюбского: были учреждены посвященные иконе праздники, в том числе не вполне ортодоксального характера, а все успехи Андрея и его наследников стали связывать с заступничеством чудесной иконы.

В 1168—1169 гг. Андрей Юрьевич принял активное участие в междоусобной борьбе князей. Войско, возглавляемое его сыном Мстиславом, разгромило противников и захватило Киев. Лав-рентьевская летопись, как бы оправдывая учиненный погром, связывает его с наказанием за введение поста в «Господские праздники»: «Се же здеяся за грехы их, паче же за митрополичу неправду: в то бо время запретил бе Поликарпа, игумена Пе-черьского про Господьскые праздникы, не веля ему ести масла, ни молока въ среды и в пяткы в Господьскые празьдникы; пома-гашеть же ему и черниговьскый епископ Антоний, и князю чер-ниговьскому многажды браняшеть ести мяс в Господьскые праздьникы». Мстислав же посадил князем в Киеве дядю Глеба — брата Юрия Долгорукого, а сам вернулся во Владимир.

Новым актом церковно-полигической борьбы во Владимире явилось изгнание «злого и пронырливого и гордого обманщика лживого владыку Феодорца» из Владимира «и из всей

земли Ростовской». Конфликт Феодора в данном случае произошел с самим князем Андреем, который посылал самозванного владыку на поставление к митрополиту в Киев. Феодор отказался и повелел закрыть все церкви во Владимире, забрав себе церковные ключи. Согласно летописи, самозваный епископ захватывал села, оружие, коней, заточал в неволю и мучил не только простых людей, но и монахов, игуменов и иереев, вымогая имущество. В Киеве митрополит Константин распорядился отрезать самозванцу язык, отрубить правую руку «и глаза ему вынуть, ибо хулу наговаривал на Святую Богородицу».

В 1169 г. состоялся поход Мстислава Андреевича вместе со смоленскими, рязанскими и муромскими отрядами на Новгород, оказавшийся неудачным, — новгородцы победили. У Татищева отмечается, что «тогда был великий недород и голод, а в том новгородцы все жита и скот из ближних мест обрали во град и в дальние места отвезли». Именно голод и стал главной причиной отступления войска суздальцев и их союзников от Новгорода. В немалой степени голод был следствием поведения самого суздальского войска. В Лаврентьевской летописи отмечается, что суздальцы «много зла створиша, села вся взяша и пожгоша, и люди по селом иссекоша, а жены и дети, именья и скот поима-ша». Войско разграбило сельскую округу, но взять Новгород не сумело. Поход был зимой, и потерпевшему поражение войску пришлось возвращаться пешими, многие умерли с голода или ели конину в Великий пост. Летописец поясняет, что это наказание за грехи, ибо за три года до этого в Новгороде было знамение: в трех церквах на трех иконах плакала Богородица, предвидя предстоящую беду и для новгородцев, и для владимирцев. В свою очередь, голод коснулся и Новгорода: в марте резко повысились цены — кадь ржи стоила 4 гривны, хлеб — 2 ногаты, мед — 10 кун за пуд.

Защитой Богородицы объясняет летописец неудачный поход суздальцев на булгар (неудачу летописец объясняет зимним временем: «не время зимою воевать булгар»). Дружину булгары могли бы перебить, но повернули назад, не используя большого численного перевеса. Суздальцы прославили Бога «ибо явно защитила от поганых Святая Богородица и христианская молитва».

В 1174 г. Андрей Боголюбский был убит: 29 июня, в день святых Петра и Павла, в субботу, ночью. Точное указание дня недели позволяет определить год: в летописи в статье смешаны записи 1174 и 1175 гг., т. е. мартовский и ультрамартовский стили, что характерно почти для всего летописания XII в.

В Лаврентьевской и Ипатьевской летописях помещено Сказание об убийстве Андрея Боголюбского, восходящее к одному источнику, предположительно рассказу Кузьмища Киевлянина. Сказание отличается хорошим литературным слогом и большой симпатией к убитому, прежде всего за сооружение многочисленных каменных храмов: во Владимире, Боголюбове, храма Покрова на Нерли. Но Сказание, видимо, позднее редактировалось, потому тексты не совсем идентичны. В Лаврентьевской летописи не указана какая-либо причина заговора и убийства, в Ипатьевской глухо сказано, что любимому слуге князя Якиму Кучковичу сообщил некто, «аже брата его князь велел казнить». В Московском своде XV в. это указание несколько развернуто: «брата его повеле князь Андрей емши казнити, некое бо зло створи», т.е. брат Якима был казнен за какое-то не названное зло.

Иначе представлена причина убийства в Тверском сборнике, который использовал какие-то ростовские записи и интерпретации. Здесь отмечается, что князь был убит «от своих бояр, от Кучковичевь, по научению своеа ему княгини». Утверждается, что княгиня «бе бо болгарка родомъ и дрьжаше к нему злую мысль, не про едино зло, но и просто, иже князь великий много воева съ нимь Болгарскую землю, и сына посыла, и многа зла учини болгаром: и жаловашеся на нь втайне Петру, Кучкову зятю». Далее в летописи, видимо, что-то пропущено. Фраза «пред сим же днем пойма князь великий Андрей и казни его» относится не к Петру, а к брату Иоакима Кучковича. Сказано в летописи и то, что заговорщики собрались у Петра, отмечавшего свои именины, и потому все были пьяны. (По Ипатьевской летописи, убийцы напились меда и вина и перед самым исполнением замысла уже в Боголюбове.)

Некоторые существенные уточнения опять-таки содержатся в «Истории Российской» Татищева. У него убийство Андрея Боголюбского увязывается с рассказом об убийстве Кучко в 1147 г. Согласно этому рассказу, Юрий Долгорукий держал в качестве любовницы жену суздальского тысяцкого Кучко. Возмущенный Кучко жену посадил в заточение, а сам собрался уйти в Киев к Изяславу. Юрий Долгорукий, узнав об этом, явился к Кучко на реку Москву и убил его, а дочь Кучко отдал замуж за своего сына Андрея. Связывая этот рассказ с убийством Андрея Боголюбского в 1174 г., Татищев указывает на причастность к убийству княгини, которая, получается, мстила за отца: княгиня была с Андреем в Боголюбове, но в ночь убийства «уехала во Владимир, дабы ей то злодеяние от людей утаить». Информацию Татищева пытались оспаривать, однако она нашла подтверждение в миниатюре Радзиви-ловской летописи, где жен щи на-княгиня держит отрубленную руку князя. В миниатюре это — левая рука (в летописях — правая). Обследование останков Андрея Боголюбского, проведенное H.H. Ворониным, подтвердило правильность миниатюры и татищевского текста об участии княгини в убийстве супруга.

В данном случае важно сопоставить это сообщение Татищева со сведениями Тверского сборника, в котором жена Андрея Боголюбского названа «булгаркой родом». Булгар было немало на Верхней Волге, они обычно здесь принимали христианство и, соответственно, христианские имена. Правда, Кучко был тысяцким, каковых земля обычно избирала из местных. Но вполне вероятно, что жена Кучко происходила из булгар, следовательно, и их дочь, ставшая женой Андрея Боголюбского, могла считаться «болгаркой родом». У Татищева в примечании есть глухое указание, что это была вторая жена Андрея — ясыня, но он оговаривается, что «когда первая умерла, и когда с сею он женился, того историки не показали».

Все летописи называют несколько имен заговорщиков — Кучковичей. Возглавил заговор зять Кучко — Петр, женатый, следовательно, на сестре (первой или единственной — не ясно) жены Андрея. В числе заговорщиков был также Яким (Иоаким) Кучкович и ключник Андрея Ан-бал Ясин (т. е. выходец из племени ясов, как называли на Руси алан). В Радзивиловской и поздних летописях упоминают еще Ефрема Мои-зовича. Всего заговорщиков, согласно основному сказанию, было 20 человек. Вели они себя, по рассказу Кузьмища Киевлянина, «яко зверье дивии»: князь был заранее обезоружен своим ключником и не мог оказать реального сопротивления, обнаженный труп убитого был выброшен «на съедение псам», и Кузьмище Киевлянин с трудом выпросил у Анбала ковер, чтобы укрыть погибшего. Убийцы же организовали ограбление усадьбы князя, а также построенных им храмов.

После смерти Андрея Боголюбского ростовцы, суздальцы и переяславцы, а также некие «другие» собрались на съезд в Суздале, дабы выбрать себе князя. Не обходилось без демагогии. Так, сына Андрея Юрия отвергали потому, что он был «млад» и значился князем в Новгороде. Младшие братья Андрея Ми-халко и Всеволод, высланные в свое время вместе с матерью, находились в это время «в Руси», т. е. в Приднепровье, куда они вернулись после бегства в Византию. «Старые» вельможи предлагали призвать Юрия из Новгорода и Михалка из Руси, чтобы до совершеннолетия Юрия правил Михалко Юрьевич. Кроме того, предполагалось вернуть великокняжеский центр из Владимира в Суздаль, а в Ростов посадить Всеволода. Существенные противоречия возникли между Ростовом и Суздалем: ростовцы настаивали на том, чтобы главным центром княжества стал Ростов.

Князья долго договаривались о том, как поделить наследство Андрея Боголюбского, но в итоге все договоренности были нарушены и началась усобица. В этой войне друг другу противостояли Михалко Юрьевич с братом Всеволодом Юрьевичем Большое Гнездо и племянники Андрея, сыновья Ростислава Юрьевича — Мстислав и Ярополк. Кроме того, в войну были вовлечены и другие князья, поддерживающие ту или другую стороны. По всей земле, особенно во Владимире, начались грабежи, устроенные князьями и их дружинами. В итоге победил Михалко Юрьевич, Мстислав Ростиславич бежал в Новгород, а Ярополк Ростиславич — в Рязань, к зятю Глебу.

По Татищеву, утвердившись во Владимире, Михалко устроил своеобразный суд над убийцами брата Андрея. Убийц, включая княгиню, тут же взяли заранее приготовленные слуги, Кучковичей и Анбала, повесив, расстреливали, пятнадцати остальним отсекли головы, а княгиню, «зашив в короб с камением», бросили в озеро, куда затем бросили и тела казненных. Озеро это позднее будет называться «Поганым». Имущество казненных Михалко распорядился раздать пострадавшим от них, на церкви и «убогим». Себе князь не взял ничего, «яко сие награбленное осквернит сокровище мое».

Татищев оговорился, что он свое изложение давал по рукописи Еропкина, тогда как в других рукописях сообщается, что суд был уже при Всеволоде Юрьевиче, а об участи жены Андрея Боголюбского большинство летописей не говорит вообще. М.Н. Тихомиров рассмотрел некоторые позднейшие предания о Кучковичах, обычно связанных с «Повестями о начале Москвы». Во всех них называется княгиня Улита — сестра Кучковичей Петра и Иоакима. В наиболее ранней рукописи действие происходит примерно так, как описано и у Татищева: именно Михалко наказал убийц, а Улиту повелел «повесити на вратах и расстрелять из луков». Кстати, в летописном приложении к Повести действие вообще перенесено ко времени Даниила Александровича (конец XIII в.): Улита живет, прелюбодействуя с двумя сыновьями Даниила, и, опасаясь разоблачения, замыслила убить Даниила; мстит же Кучковичам за убийство Даниила его брат князь Андрей Александрович.

Михалко Юрьевич умер в 1177 г. Татищев говорит о нем с большой симпатией. Будучи тяжело больным, Михалко «однако ж о управлении земском крайне прилежал, для сего часто, как ему возможность допускала, ездил по городам, хотя видеть, везде ли люди право судятся и нет ли где от управителей обид, якоже и по селам проезжая, земледельцев прилежно спрашивал, и всем приходящим к нему двери были не заперты». Князь умер в Городце во время поездки по городам на Волге, а похоронен по традиции во Владимире в церкви Богородицы.

Кончина Михалко привела к вспышке новой усобицы, в которую оказались втянутыми многие земли и княжества. Главными участниками стали Всеволод Юрьевич и все те же Рос-тиславичи — Мстислав и Ярополк, поддержанные Глебом Рязанским и половцами. В итоге были пленены Глеб с его сыновьями, Мстислав и Ярополк Ростиславичи. Половцы были полностью (за исключением немногих представителей знати) перебиты.

Во Владимире начал княжить Всеволод Юрьевич Большое Гнездо (1154—1212), и владимирцы сразу же потребовали самой суровой расправы с его противниками. Всеволод не стал их казнить, а имитировал ослепление Ростиславичей. Сын Глеба Рязанского по просьбе княгини рязанской был отпущен при условии подчинения Всеволоду, а Глеб скончался через два года во владимирском плену, отказавшись отдать Коломну и получить взамен Городец в Руси.

Мстислав Ростиславич вернулся в Новгород, но вскоре умер, и новгородцы пригласили его брата Ярополка. Это вызвало гнев Всеволода, и он приказал переловить всех новгородских купцов, отобрать их имущество и посадить в темницы. Новгородцы вынуждены были «отпустить» Ярополка и обратиться к киевскому (бывшему черниговскому) князю Святославу Всеволодовичу послать в Новгород на княжение сына Владимира. Всеволод, дабы иметь какой-то контроль над новым новгородским князем, пригласил его во Владимир и выдал за него дочь своего брата Михалка.

Но в 1180—1182 гг. разразилась усобица из-за влияния в рязанских землях, в которой и Святослав, и его сын Владимир выступили против Всеволода Юрьевича. В результате Всеволод Юрьевич смог пленить Ярополка Ростиславича, который вскоре скончался во Владимире, и посадить в Новгороде князем свояка — внука Мстислава, Ярослава Владимировича.

По Татищеву, именно тогда была заложена «Твердь» — крепость, которой предстояло охранять Верхнюю Волгу от подобных нападений, и заложена была крепость на правом берегу Волги напротив устья притока Тверицы. В литературе, похоже, только немецкий ученый Эккхард Клюг, книга которого «Княжество Тверское» издана в переводе в Твери в 1994 г., обратил внимание на свидетельство Татищева. Но Клюг же указал на то, что польский хронист Матвей Меховский в «Трактате о двух Сарматиях» в начале XVI в. упоминает город именно с таким названием. Видимо, позднее на названии отразилось расположение крепости против устья Тверицы.

1183 г. оказался редким в истории XII в., когда заметных усобиц не наблюдалось. Но нелегкое испытание довелось перенести в связи с нападением крупных сил булгар на побережье Волги около Городца, а также на муромские и рязанские пределы. Не чувствуя себя в состоянии перенести военные действия на территорию Волжской Булгарии, Всеволод обратился за помощью к киевскому князю Святославу Всеволодовичу. Киевский князь откликнулся на просьбу и призвал принять участие в походе также князей черниговских, северских, смоленских. Большое войско двинулось к устью Оки Волгой, Клязьмой, с верховьев Оки. Вызвать булгар на открытое сражение в поле не удалось. Простояв у Булгара 10 дней, Всеволод согласился на мир, предложенный булгарами. А «Слово о полку Игореве» именно этот поход отметит в образном обращении к Всеволоду: «Ты бо можешь веслами Волгу раскропити, а Дон шеломы выльяти».

Всеволод Юрьевич вошел в русскую историю как один из самых могучих князей конца XII — начала XIII в. Даже его прозвище — «Большое Гнездо» — вроде бы подчеркивало его значительную роль в жизни Руси. Кстати, это прозвание Всеволод получил не случайно: у него было восемь сыновей и четыре дочери. И летописцы, вопреки обыкновению, внимательно следили за тем, кто и когда родился и крестился.

В литературе обсуждался вопрос: с какого времени Всеволод был признан «великим» князем? К этому титулу стремился еще Юрий Долгорукий, но он искал его в Киеве. Андрей Боголюбский также стремился к великокняжескому титулу, но он хотел перенести его в Северо-Восточную Русь, и фактически являлся великим князем в 60 — 70-е гг. XII в., утверждая и заменяя киевских князей и не стремясь самому вокняжить-ся в Киеве. Придворные летописцы, стараясь угодить, называли «великими» и Юрия Долгорукого (и не только после занятия им Киева), и Андрея Боголюбского. Но всеобщее признание такого титула за Всеволодом Большое Гнездо приходится на 1185 — 1186 гг. И в отмеченном выше проекте Романа Галицкого, не принятом Всеволодом, даже речи не было о каких-то сомнениях в отношении первенства Всеволода. Предлагалось просто, чтобы общепризнанное первое лицо имело резиденцию в Киеве.

Что касается церковно-политических пристрастий Всеволода Юрьевича, то они не были традиционно грекофильскими. В свое время Андрей Боголюбский изгонял епископов-греков Нестора и Леонтия в рамках принципиального неприятия византийской системы утверждения митрополитов и епископов. У Всеволода как будто не было оснований против этой системы бороться: мать его была гречанка, и сам он провел трудные годы в Византии. И все же в 1185 г. он решительно отказался принять «поставленного по мзде» митрополитом Никифором Николу Гречина и представил своего кандидата Луку, «смиренного духом и кроткого игумена святаго Спаса на Берестовом». У Татищева опять-таки этот сюжет развернут и объяснен: «митрополит неправо Николу без воли его (князя Святослава) и избрания народнаго посвятил противно правилам соборов, ибо по оным должно избирать епископов народу сусчему того града, а князь есть глава народа, того ради всенародно и князь онаго принять не хотят... Митрополит же хотя немало тем оскорбился, но по правилам принужден был велеть Николаю отресчися тоя епархии». Лука же был «муж молчалив, милостив к убогим, вдовицам и сиротам, ласков ко всем и учителей, сего ради от всех любим был». Идея «избрания», характерная для раннего древнерусского христианства, продолжала жить на Руси, хотя «всенародность» все более воплощается в настроении и воле князя.

Конец XII и начало XIII в. отмечаются примерно теми же противостояниями, что и ранее. Всеволод постоянно участвует в усобицах рязанских князей, обычно занимая сторону Пронска, но имея интерес прежде всего к Коломне. Коломна занимала стратегически важную территорию при слиянии Москвы-реки и Оки. На нее претендовали также черниговские князья. Отчасти поэтому Рязани удавалось удерживать ее за собой. А попытка Всеволода Большое Гнездо посадить там пронского князя Всеволода закончилась неудачей. Некоторая сдержанность владимирского князя объяснялась и тем, что угроза со стороны булгар гасилась в основном действиями муромских и рязанских князей. Прямое вмешательство Всеволода в рязанские дела проявится и в новой усобице рязанских и пронских князей в 1208—1209 гг. Но в это время меняется ситуация в самой Владимиро-Суздаль-ской земле. Ростов всегда занимал особую позицию в отношении Рязанской и Муромской земель, не разделяя чрезмерной активности владимирцев и их князя. А ростовским князем в 1208 г. стал старший сын Всеволода Константин, которого Всеволод по традиции прочил своим преемником в качестве великого князя.

В «большом гнезде» Всеволода первые четыре были девочки, хотя не исключено, что это «суммарное» позднейшее обобщение. Первенец мужского пола — Константин, который, по известным ныне летописям, в том числе древнейшим, родился в 1185 г. (в литературе обычно указывают 1186 г., не учитывая, что запись сделана по ультрамартовскому стилю). Во всех летописях указан и день рождения — 18 мая, а в Летописце Переяславля Суздальского назван и день: суббота, что указывает именно на 1185 г. Следующим, в 1188 г., родится Юрий, который и составит конкуренцию Константину впоследствии.

Детей с самого начала привлекали ко всем гражданским и военным делам. В 1188 г. летописец упоминает вместе с Всеволодом, как нечто само собой разумеющееся, и Константина при освящении церкви Богородицы, в 1198 г. Всеволод идет в поход на половцев «с сыном своим Константином», которому было 13 лет. Через два года его отправят княжить в Переяславль Русский (по Татищеву, за два года до этого похода, в 1196 г., что может быть и логичней: на половцев чаще всего шли отсюда). Но он обычно упоминается и в мероприятиях в собственно Владимирском княжестве. Он, в частности, в 1199 г. был в числе первых, провожавших девятилетнего брата Святослава (в крещении Гавриила) на княжение в Новгород.

Видимо, около этого времени Константин и вернулся во Владимир. По сообщению Татищева, Константин «хотя жену имел (в 15 лет!), но более наукам прилежал и, не терпя многих беспокойств, просил отца, чтоб его пременил. И зане Юрий, другий сын, тогда был болен, а Ярослав младости ради не мог править, послал Всеволод сыновца своего Ярослава Мстислави-ча. И той, недолго быв скончался (это произошло в 1198 г. — А.К.). Того ради Всеволод послал сына Ярослава в Переяславль и с ним лучших дву воевод». Ярославу (в крещении Феодору) тоже было лишь 10 лет.

В связи с направлением в Новгород девятилетнего Святослава Татищев не без удивления замечал в примечании: ясно, что при таком князе правит кто-то другой. Но даже и Новгородская летопись отмечает, что такому назначению Всеволода «обрадо-вася весь Новгород». Им, конечно, нужен был князь, который не слишком бы лез в их дела, и не слишком бы грабил, в чем новгородцы обычно упрекали постоянно изгоняемых ими князей, в том числе и только что изгнанного Ярослава Владимировича, внука Мстислава. Но для Всеволода важно, конечно, было, чтобы в Новгороде проводилась его политика. Поэтому в 1204 г. в Новгород был послан уже взрослый Константин, а Святослав выведен оттуда «зане млад бе и не можаше управити».

В 1206—1208 гг. основные политические проблемы переместились на юг. Ярослав Всеволодович был изгнан из Переяслав-ля Всеволодом Чермным. Готовясь к походу на Всеволода Черм-ного, Всеволод вызвал в 1206 г. на помощь Константина. Затем он его отпустил, а в 1207 г. пригласил вновь с новгородцами. Константин со значительным войском остановился в Москве, ожидая подхода владимирцев. Но войско отправилось не на юго-запад, а на юго-восток, на рязанских князей, одни из которых готовы были поддержать Всеволода Большое Гнездо, а другие — традиционно близких и родственных черниговских (пронский князь Кир Михаил был женат на дочери Всеволода Чермного).

Константин, согласно Татищеву, уговаривал отца не слушать рязанских князей, обвинявших своих старших братьев и дядей, высказывая, между прочим, вполне трезвую мысль, что клеветники-наветчики таким образом срывали цель всего похода: возвращение отнятых Всеволодом Чермным городов в Руси, где ранее сидели владимирские князья и воеводы. Но Всеволод не принял советов Константина. Видимо, возникшие между отцом и сыном разногласия побудили Всеволода в том же году перевести Константина в Ростов, придав ему еще города Ярославль, Кострому, Белоозеро, Углич, Галич Мерьский, а в Новгород снова был направлен Святослав.

За короткий период без князя в Новгороде развернулась внутренняя борьба, в которую постарались втянуть и Святослава, передав ему «доски», т. е. торговые лавки, свергнутого посадника Дмитра Мирошкинича. Но Святослав слишком увлекся «сребром многим». Обиженная часть новгородцев отправилась в То-ропец просить на новгородское княжение Мстислава Удалого, внука бывшего великого князя Ростислава Мстиславича. Святослав же был взят под стражу на владычном дворе.

Всеволод был, конечно, страшно разгневан поведением новгородцев. В 1209 г. он распорядился захватить всех новгородских купцов в городах своего княжества и направил против новгородцев войско во главе с сыном Константином и его братьями Юрием и Ярославом. По инициативе Константина, конфликт разрешили мирным путем: Мстислав Удалой вернулся в Торопец, Святослав Всеволодович отправился во Владимир, а в Новгороде сел другой сын Всеволода — Владимир. Но уже в следующем, 1210г., Владимира новгородцы изгнали, призвав снова Мстислава Удалого.

В 1211 г. обострились отношения внутри семейства Всеволода Юрьевича, когда Всеволод, почувствовав «изнемозжение», решил провести раздел уделов сыновьям. Он предполагал перевести Константина во Владимир, а Юрию передать Ростов, сохраняя за Константином давно уже установленное «старей-шество». Но Константин отказался уходить из Ростова. Он предлагал варианты: либо Ростов — старейший город и Владимир пригород, либо соглашался сохранить столицей Владимир, но при условии, что и Ростов останется за ним. Возмущенный Всеволод послал за Юрием и передал ему «старейшество».

Это решение умирающего князя предопределило противостояние и прямые усобицы между двумя главными центрами Северо-Восточной Руси после смерти Всеволода Юрьевича, последовавшей в 1212 г. Константин, остававшийся в Ростове, в послании брату признавал отцовское завещание об уделах, но не отказывался от «старейшества», Юрий, оказавшийся во Владимире, настаивал на том, что «старейшество» принадлежит ему. Вновь начались усобицы, теперь уже между братьями Всеволодовичами.

Противоречия подогревало и то обстоятельство, что во Владимире не было своей епархии и многое зависело от позиции епископа, традиционно занимавшего Ростовскую кафедру. Юрий направил к митрополиту в Киев на поставление владимирским епископом Симона, игумена Рождественского монастыря (это тот самый Симона, послания которого Поликарпу составят в 20-е гг. XIII в. основу «Киево-Печерского патерика»). Митрополит же по традиции поставил Симона на Ростов и Суздаль. Константин тоже направил к митрополиту своего духовника Пахомия, игумена монастыря святого Петра в Ростове. Тогда митрополит согласился на раздел: Пахомий стал епископом в Ростове, Ярославле и Переяславле, а Симон — во Владимире, Суздале и Юрьеве.

Самым разрушительным в противоборстве братьев оказался 1216 г. Началось все с жалобы Мстислава Удалого на своего зятя Ярослава Всеволодовича. В 1214 г. Ярослав, сев вместо Мстислава Удалого в Новгороде, начал чинить расправы над неугодными ему лицами, начиная с тысяцкого. Имущество их отбиралось, захваченных новгородцев отправляли в Тверь, где их содержали под стражей, а затем более двухсот новгородских купцов были заключены в темницы по разным городам. Затем Ярослав покинул Новгород, занял Торжок и тем самым перекрыл все пути в Новгород для поставки продовольствия. В Новгороде начался страшный голод. В этих условиях Мстислав Мстиславич вернулся в Новгород и направил депутацию в Торжок к Ярославу. Но Ярослав по-прежнему не пропускал в Новгород «ни воза» и захватывал купцов.

Мстислав решил просить о содействии Константина и Юрия, дабы унять Ярослава. Константин внял, Юрий же занял противоположную позицию. Константин, как обычно, пытался решить противоречия миром, Юрий, тоже как обычно, мириться не хотел. В результате 21 апреля 1216 г. на реке Липице близ Юрьева-Польского, в канун монголо-татарского нашествия, произошла одна из самых жестоких и кровавых междоусобных битв (Липицкая битва) в русской истории. На одной стороне выступили князья Северо-Западной Руси, ориентировавшиеся в данном случае на Новгород: Константин Всеволодович, Мстислав Удалой, в то время новгородский князь, князь псковский Владимир, Владимир Рюрикович из Смоленска. С другой стороны княжескую коалицию возглавляли Юрий и Ярослав Всеволодовичи. По Татищеву, в Липицкой битве погибло «Юрьевых и его братьев 17250, ростовцев же, смольнян и новогородцев — 2550, междо которыми много знатных людей и хърабрейших пало». В ряде летописей XV — XVI вв. называются иные цифры: погибло 9233 суздальцев, а в «полку» Мстислава лишь четыре новгородца и один смолянин, что, конечно, совершенно невероятно. Никоновская летопись дает цифру 17200 суздальцев, «кроме пешцев», а противников Юрия (всех) — 550, тоже «кроме пешцев». Почему их не учитывают — неясно: обычно именно «пешци» начинали битву и, естественно, первыми несли потери. Текст Татищева в данном случае представляется наиболее приближенным по времени к описываемым событиям: в нем содержатся точные даты с указанием дней недели, которые однозначно указывают на 1216 г. по мартовскому стилю. Но «арифметической» точностью далеко не всегда отличались и современники.

Константин после победы занял Владимир, а Юрия отправил в Радилов на Волге. Простил Константин и Ярослава, ограничившись выговором. Но Мстислав потребовал от своего зятя

Ярослава вернуть дочь, и это требование пришлось выполнить. Вскоре Константин смягчил гнев и на Юрия, дав ему Суздаль и завещая великое княжение, с тем чтобы Юрий после себя передал его старшему сыну Константина.

Через два года, 2 февраля 1218 г. Константин скончался. Татищев дает заключение: «Великий был охотник к чтению книг и научен был многим наукам, того ради имел при себе людей ученых, многие древние книги греческие ценою высокою купил и велел переводить на руский язык. Многие дела древних князей собрал и сам писал, також и другие с ним трудилися. Он имел одних греческих книг более 1000, которые частию покупал, частою патриархи, ведая его любомудрие, в дар посылали сего ради. Был кроток, богобоязнен, все разговоры его словесы книжными и учении полезными исполнены были».

Юрий Всеволодович (1188—1238), став великим князем, довольно успешно действовал на востоке, укрепляя пограничные с булгарами районы. В 1219 г. он послал сына Святослава на булгар, и поход принес успех и военный, и дипломатический. В 1221 г. у устья Оки был заложен Нижний Новгород, которому скоро пришлось отбиваться от нападений со стороны мордвы. Но на западе положение было менее обеспеченным — в Ливонию вторглись «немцы», т.е. католические ордена, забиравшие традиционную дань с этих земель у новгородцев и псковичан. А отношения у новгородцев с суздальскими назначенцами постоянно оставались напряженными и прямо враждебными. Рязанские князья вышли из подчинения Владимиру. В целом к предстоящим тяжелым испытаниям, о которых предупреждало сражение на Калке, ни одно княжество Северо-Восточной Руси, так же как и ни одно княжество Южной Руси, не было готово именно из-за непрекращающихся усобиц.

 

 

§ 4. НОВГОРОДСКАЯ ЗЕМЛЯ В XII-НАЧАЛЕ XIII в.

 

Специфика развития Новгородской земли в XI—XIII вв. была во многом связана с предшествующим временем, потому что именно в древности были заложены своеобразные черты и новгородского общественно-политического устройства, и ориентиры новгородской экономики, и принципы взаимоотношений Новгорода с другими землями Руси.

В исторической литературе основные дискуссии связывались с началом Новгорода. Летопись относит его возникновение примерно к 864 г.: Рюрик пришел из Ладоги и основал Новый город (легенды о более древнем существовании города сложились не ранее XVII в.). Среди археологов имеются расхождения в оценке этого древнейшего показания летописи. Известный знаток новгородских древностей В.Л. Янин относит возникновение Новгорода лишь к X столетию. Г.П. Смирнова доказывала, что древнейшая новгородская керамика, сходная с западнославянской, откладывается в древнейших слоях Новгорода как раз во время, указанное в летописи, — во второй половине IX в. Но расхождения в хронологии не столь принципиально значимы — в расчет берутся разные материалы, из разных раскопов, использованы разные способы датировки (скажем, точное датирование современными методами уличных мостовых указывает лишь на время появления этих мостовых, а не самого поселения). Важнее оценить содержание летописного сообщения: в какой степени надежен этот источник.

Имеются разночтения и в определении этнического состава первоначального поселения Новгорода. Но это и естественно: по Волго-Балтийскому пути с запада на восток шли разноязычные отряды и просто переселенцы. В «Сказании о призвании варягов», датированном в летописи 50—60-ми гг. IX столетия, действуют два славянских племени и три угро-финских в качестве уже оформившейся федерации и, следовательно, возникшей ранее этого времени. И здесь же присутствуют этнически неопределенные «варяги», которые явно пришли сюда ранее описываемых событий, если даже далекая от Балтики меря должна была платить им дань.

Разные мнения исследователей предопределяют и то обстоятельство, что ранние новгородские летописи сохранили меньше материала, нежели более поздние — софийско-новгород-ские. Это особенно заметно при описании событий XI в., которые Новгородская Первая летопись передает, следуя в основном за одной из редакций «Повести временных лет» (до 1115 г.). Именно это обстоятельство породило распространенное мнение, что до XII в. в Новгороде не было самостоятельного летописания. В принципе расхождения в определении начала новгородского летописания — это одно из многочисленных следствий различного понимания самой сути летописания: единое «древо» или сосуществование и борьба различных традиций, выражающих интересы разных политических сил и идеологических устремлений.

Судя по предисловию к Новгородской Первой летописи, этот свод возник в период между 1204—1261 гг. По ряду признаков определяется, что свод составлялся в середине XIII в., а позднее он был доведен до 30-х гг. XIV столетия. Именно до середины XIII'в. использован новгородский источник составителем Ростовского сборника. Свод использовал редакцию «Повести временных лет» в хронологических пределах до 1115 г. (но без договоров), которая послужила основой этой ветви новгородского летописания, но она не была ни единственной, ни древнейшей.

В этом смысле важно обращение к софийско-новгородским летописям XV в. Вообще, софийско-новгородские летописи — это скорее материал для летописного свода, нежели сам свод. Летописец оставляет заметки, возможно и для себя, вроде: «ищи в Киевском», не раскрывая содержания соответствующего текста «Повести временных лет». Именно вследствие незавершенности работы над текстом в летописях нередки дублирования одних и тех же событий под разными годами. Но в этом неупорядоченном материале просматриваются следы более раннего новгородского летописания, в том числе совершенно неотраженного в Новгородской Первой летописи. Например, софийско-новгородские летописи века дают материал о времени княжения Ярослава (первая половина XI в.), которого «Повесть временных лет» не знает. И этот материал явно новгородского происхождения.

Определенным этапом работы в рамках этой новгородской традиции был свод, составлявшийся в 80-е г. XII в., предположительно Германом Воятой, скончавшимся в 1188 г. При этом важно, что в Синодальном (древнейшем) списке Новгородской Первой летописи этот летописец обозначает себя под 1144 г.: «Постави мя попомь архиепископ святый Нифонт». Весьма вероятно, что именно в этом своде было привлечено и ростовское летописание, а именно «Летописец старый Ростовский». Его влияние заметно в рассказах о Моисее Угрине, сестре Ярослава Предславе, Мстиславе «Лютом» и некоторых других. Причем в данном случае речь идет именно о своде, т. е. создании характерного для феодальной Руси и России исторического труда, соединявшего разные письменные источники. В таких сводах ранее составленные своды обычно продолжались, часто без переработки. Поэтому, скорее всего, и на протяжении XII столетия в Новгороде явно был не один центр ведения летописных записей.

Те из исследователей, кто признавал существование новгородского летописания в XI в. (A.A. Шахматов, Б.А. Рыбаков, ряд авторов XIX столетия), обычно искали следы его в 50-х гг. У Шахматова это новгородский материал, привлеченный в Киеве впервые в предполагавшийся им «Начальный свод 1095 года», и следы его он искал в составе «Повести временных лет». Б.А. Рыбаков говорит об «Остромировой летописи», в большей мере используя материал софийско-новгородских летописей, т. е. с неизбежным выходом на иную традицию, нежели отраженную в «Повести временных лет». Такая датировка подтверждается важным указанием софийско-новгородских летописей под 1030 г. В них по сравнению с «Повестью временных лет» добавлено, что в 1030 г. Ярослав после создания города Юрьева вернулся в Новгород и собрал «от старост и поповых детей 300 учити книгам». А далее следует исключительно важное «припоминание»: «Преставися архиепископ Аким Новгородский, и бяше ученик его Ефрем, иже ны учаше». Ефрем, очевидно, возглавлял новгородскую епархию, как Анастас и позднее Иларион киевскую церковь. Первый (или один из первых) новгородский летописец определяет себя как ученика Ефрема, и это ведет именно к сере дине XI в., поскольку о Ефреме говорится уже в прошедшем времени, ведь Ефрем исполнял обязанности главы новгородской церкви до утверждения византийской митрополии в Киеве в 1037 г.

В основе софийско-новгородских летописей лежит свод 1418 г., непосредственно до нас не дошедший. Но с ним, видимо, были знакомы составители младшего извода Новгородской Первой летописи. В софийско-новгородских летописях отмечается хронологическая путаница, что может свидетельствовать об отсутствии в первоначальном тексте абсолютных дат: даты проставлялись либо летописцем середины XI в., либо более поздним летописцем.

 

* * *

 

В XII—XIII вв. Новгородская земля устойчиво держалась общинно-республиканских форм общежития, сохранявшихся на протяжении многих столетий и не до конца задавленных идеологией и практикой крепостничества. Уже говорилось, что по специфике своего социально-политического устройства Новгород близок городам славянского балтийского Поморья (Южная Балтика). Эта специфика и составляла своеобразие Новгородской земли в рамках восточнославянского государственного и этнического объединения: изначальная слабость княжеской власти; большой авторитет религиозной власти (и в язычестве, и в христианстве); вовлеченность в социально-политические процессы разных слоев населения (помимо холопов-рабов).

Из пределов Новгородской земли эта система социально-политических отношений распространилась далеко на восток, вплоть до Сибири, как это показал, в частности, Д.К. Зеленин. Характерно, что подобная система особенное распространение получила на тех территориях, где земледелие существует, но оно неустойчиво, а потому большую роль играют промыслы и торговля. Важен и еще один момент — на этих территориях никогда не было и не будет крепостного права, поскольку феодальные вотчины здесь не имеют смысла: насильно привязанный к месту смерд ничего не даст его потенциальному владельцу. Зато «дани» и «оброки» сохранятся в этих регионах на протяжении столетий. Повлияло на отсутствие крепостного права и то обстоятельство, что в сельской местности, находящейся в суровых и неустойчивых климатических условиях, требовались инициатива каждого работника и соблюдение принципа «артельности». Это, в свою очередь, вызывало необходимость сохранения общинной общественной структуры, в которой господствовал принцип выборности руководителей, когда лица, занимающие выборные должности, осуществляли внутреннее управление общиной и представительство общины вовне ее.

Для понимания своеобразия социально-политического устройства Новгородской земли необходимо учитывать и тот факт, что в Новгородской земле существовала иерархия городов — все города рассматривались в качестве «пригородов» Новгорода и должны были нести по отношению к нему определенные повинности. Но внутри каждого из этих городов управление выстраивалось «снизу вверх», так же как и в самом Новгороде. Конечно, с углублением социальных противоречий, между «верхами» и «низами» городского общества часто возникали противостояния, а то и открытая борьба. Но «смерд», как основная категория населения, являлся значимой фигурой и в начале XI в., и в XII в., и позднее, когда князья в противостоянии боярам оказывали поддержку именно «смердам».

В Новгородской земле была своя специфика взаимодействия славянских и неславянских племен. Дело в том, что неславянские племена в большинстве случаев довольно долго сохраняли обособленность, а их внутренняя жизнь оставалась традиционной. Новгороду в целом или отдельным новгородским светским и церковным феодалам эти племена выплачивали дань, и сбор такой «дани» был основной формой подчинения неславянских племен главному городу края или его «пригородам». В числе племен-данников Новгорода были ижора, водь (у побережья Финского залива), карела, Терской берег на юге Кольского полуострова, емь (финны), печера, югра. Причем на востоке, в При-уралье (земли печеры и югры) погостов для сбора дани не было, и туда направлялись специальные дружины. Сбор «дани» обычно проходил мирно, при обоюдном согласии, хотя, конечно же, были и случаи, когда новгородские дружинники занимались грабежами. Но в целом ситуацию взаимоотношений Новгорода с восточными и северными племенами отражает карело-финский эпос: в нем нет самого понятия внешнего врага, а враждебные силы прячутся в подземельях или на небесах.

Претендовал Новгород и на сбор дани с племен Восточной Прибалтики. Но в этот регион с конца XII в. начинают проникать немецкие крестоносцы, с которыми Новгород позднее будет вести постоянную и тяжелую борьбу. Центром новгородского влияния на восточнобалтийские племена был город Юрьев, основанный в 1030 г. Ярославом Мудрым. Борьба за Юрьев долго будет важнейшим звеном в противостоянии «натиску на восток» крестоносцев. Племена, находившиеся на территории собственно Новгородской земли, как правило, выступали в союзе с новгородцами против натиска с запада немцев и скандинавов.

Основные элементы собственно новгородского самоуправления — вече, институт посадников, институт тысяцких, институт старост и связанные с этими институтами хозяйственно-управленческие должности. Изначально важную самостоятельную роль играли в язычестве волхвы, а после принятия христианства — епископы и архиепископы. Роль этих различных институтов выявляется в связи с какими-нибудь конфликтами: либо между князем и городом, либо внутри господствующих «золотых поясов» — претендентов на высшие должности, либо между «верхами» и социальными «низами» города.

Обычное впечатление о новгородском самоуправлении как о неуправляемой вольнице складывается под влиянием суммы летописных известий. Но ведь летописи не сообщают о каждодневных, «рутинных» делах, отражая на своих страницах только какие-то важные события. Но даже сохранившиеся сведения — это свидетельство высокой политической активности новгородского населения, возможной лишь в условиях определенной правовой защищенности.

Кардинальный институт в системе самоуправления — вече, которое было своеобразным продолжением обязательных «народных собраний» в любых родоплеменных объединениях (и территориальных, и кровнородственных). Нередко подвергается сомнению сам факт существования вече, а под ним предполагается какое-то узкое собрание «верхов», которое выдает свое решение за «общенародное». Такие спекуляции наверняка были, но говорят они о том, что некогда дела решали на общем собрании.

В XII — XIII вв. именно вече и его решения корректировали поведение исполнительной власти. Реально зафиксированные летописями народные собрания чаще всего предстают как нечто чрезвычайное, вызванное неожиданно возникшими проблемами. На каком-то этапе они, видимо, и стали таковыми. Но необходимость обращаться к мнению вече даже и при решении заведомо сомнительных вопросов является аргументом в пользу народного собрания: его нельзя заставить, а потому надо обмануть. Конечно, реальные дела нередко вершились за спиной «вечников». Но если Новгороду надо было кому-то или чему-то реально противостоять, то без вече обойтись было невозможно. Следовательно, сам «чрезвычайный» характер народных собраний является своеобразным свидетельством о «высшем» критерии власти как обязанности решать неотложные вопросы, вставшие перед всей племенной или территориальной организацией. И в некоторых случаях именно решение вече блокировало — правильные или неправильные — намерения бояр.

В практике новгородской политической жизни к мнению и решению вече приходилось обращаться неоднократно, и летописи сообщают в целом ряде случаев о противостоянии вече аристократической «Софийской» и ремесленно-купеческой «Торговой» стороне, т. е. о собраниях разных либо территориально, либо социально объединенных новгородцев, со своими предложениями или требованиями. И нередко спорные вопросы решались на мосту между «Софийской» и «Торговой» стороной Волхова: кто кого с моста сбросит. Локальные вопросы решало вече городских посадов-концов. На таких собраниях обычно обсуждались и возможные претензии к исполнительной власти города.

Сам круг и состав «вечников» в разные времена и у разных племен не одинаков, как не одинаковы и «ведущие» в рамках вечевых собраний, что видно в практике разных земель Руси. Сказываются неизбежные «внешние влияния», вызванные, в частности, условиями расселения славян в VI—IX вв., а также приходящимся на это же время процессом углубления социального размежевания и кровнородственного, и территориального коллектива.

Институт тысяцких проясняется из самого обозначения должности. Это традиционная славянская выборная от «Земли» должность, в рамках «десятских», «пятидесятских», «сотских» и следующих за ними. Тысяцкие — это те, кому поручалось возглавлять ополчение города и округи. Естественно, что тысяцкие стремились удержать свои права, сохранить должности для потомков или в ближайшем окружении. Но формальных прав они на это не имели, а потому вокруг этой должности могла развертываться борьба потенциальных кандидатов.

Наиболее значимой в исторической перспективе в Новгороде была должность посадников (институту посадников посвящена основательная монография В.Л. Янина). Наиболее запутанным остается вопрос о зарождении этого института и функциях посадников в X—XI вв. Даже этимология, вроде бы прозрачная, дает возможность двоякого толкования: посадник, как «посаженный» и посадник как управляющий посадом, торго-во-ремесленной частью городов. Основная проблема, связанная с институтом посадничества, это — процесс превращения княжеского «посаженного» чиновника в выборную республиканскую должность. В «Повести временных лет» первые новгородские посадники упомянуты в связи с деятельностью киевского князя Ярополка Святославича (конец 70-х гг. X в.). При этом имеет значение тот факт, что речь идет не об одном посаднике, а о посадниках во множественном числе. Так же во множественном числе они упоминаются после возвращения в Новгород из «заморья» Владимира Святославича: князь отправляет их в Киев с напутствием, что скоро он и сам направится к Киеву против Ярополка (978 г.). Посадники Ярополка не попали в позднейшие перечни, которые обычно открываются именем Госто-мысла. Имя Гостомысла, видимо, было популярно в новгородских преданиях и привлекалось для оправдания права новгородцев выбирать посадников и приглашать по своему выбору князей. Само это имя впервые появится в софийско-новгородских летописях, в которых Гостомысл представлен в качестве предшественника Рюрика. Было ли имя Гостомысла в первоначальной новгородской летописи (по Б.А. Рыбакову — в «Летописи Остромира») остается неясным. Вообще само появление имени Гостомысла связано с оживлением воспоминаний новгородцев о прежних вольницах и желанием их возрождения в XV столетии в ходе борьбы с Москвой. Но такая же ситуация сложилась и в XI в., когда после смерти Ярослава Мудрого в Новгороде тоже вспомнили о прежней воле. Соответственно и сообщение софийско-новгородских летописей о том, что Гостомысл — это «старейшина», избранный посадником, актуально не только для XV, но и для XI в.

В софийско-новгородских летописях, равно как и в списках посадников, второе после Гостомысла имя — Константин (Кос-нятин) Добрынин, который был двоюродным братом князя Владимира Святославича и, соответственно, двоюродным дядей Ярослава. В 1018 г. Константин, во время междоусобной войны между сыновьями Владимира, резко воспротивился попытке Ярослава бежать, бросив все, к варягам после поражения в этой войне. И это тоже показатель — посадник выражал настроения и волю новгородцев. Ярослав же через некоторое время сурово расправился с близким родственником. Утвердившись в Киеве, Ярослав выслал его в Муром, а затем и организовал убийство Константина. В летописях эти события отнесены к концу второго и началу третьего десятилетия XI в. По мнению В.Л. Янина, их следует перенести в 30-е гг., с учетом дублирования в софийско-новгородских летописях всех записей за это время с разницей примерно в 16 лет (это соответствовало бы использованию александрийской космической эры, определявшей время от Сотворения мира до Рождества Христова в 5492 г., т. е. как раз на 16 лет ранее указываемой в константинопольской эре).

Еще один новгородский посадник в XI в. — Остромир, по заказу которого было изготовлено знаменитое «Остромирово Евангелие». В рассказе о походе на греков в 1043 г. в качестве воеводы Владимира упоминается его сын Вышата. Позднее тот

же Вышата в 1064 г. уйдет из Новгорода в Тмутаракань вместе с князем Ростиславом Владимировичем. Дата 1064 г. вызывает сомнение. В «Остромировом Евангелии» ее владелец определен как «близок» Изяслава Ярославича, т. е. родственник именно Изяслава. А Изяслав утеряет киевский стол сначала в 1068 г., а затем в 1073 г., когда киевский стол займет главный антагонист Изяслава — Святослав Ярославич. Ростиславу же пришлось столкнуться с сыном Святослава Глебом, занимавшим Тмутаракань. Поэтому конфронтация именно с семейством Святослава предполагает события не 1064, а 1068 г. Очевидно, и Остромир был связан Изяславом и с этой ветвью потомков Ярослава, оказавшихся изгоями. Но вопрос о взаимоотношениях внутри княжеской и посаднической ветвях власти в этом случае не прояснен. По всей вероятности, Ростислав бежал в Тмутаракань, будучи не в силах противостоять какому-то кандидату на новгородский стол, выдвинутому Всеславом или Святославом.

В летописи под 1054 г. — датой кончины Ярослава Мудрого — сказано о гибели Остромира в походе на чудь. Но «Ост-ромирово Евангелие» относится к 1057 г., следовательно, ранние новгородские летописи не сохранили точной датировки (данная неточность может служить аргументом в пользу того, что древнейшая новгородская летопись не имела дат от Сотворения мира).

В дальнейшем институт посадничества укреплялся в Новгороде за счет того, что киевские князья посылали туда еще недееспособных детей, за которых и от имени которых управляли присланные с ними воеводы и посадники. Ростиславу было 14 лет, когда умер его отец Владимир Ярославич (1052). Мстислав Владимирович впервые был отправлен в Новгород примерно в 12-летнем возрасте (и пробыл в первый свой приход в Новгород 5 лет, до 1093 г.). Списки посадников за это время дают целый ряд имен, не отраженных в других источниках. Княжение Владимира Мономаха и Мстислава Владимировича в целом время заметного укрепления власти киевского князя, усиление определенного единства разных земель под его властью. Вторичное пребывание Мстислава в Новгороде приходится на 1096— 1117 гг., причем попытка Святополка Изяславича, княжившего в Киеве после смерти Всеволода и до своей кончины в 1113 г., воспользоваться правом первого лица — была отвергнута новгородцами, отдавшими предпочтение Мстиславу. Но переход Мстислава в Киев в 1117 г. нарушил гармонию. Мстислав оставил в Новгороде сына Всеволода с обещанием, что тот ни в коем случае не оставит Новгород. Однако сразу после кончины Мстислава в 1132 г. новый киевский князь Ярополк перевел Всеволода в Переяславль, откуда его вскоре изгнали дяди Юрий и Андрей. Всеволод вынужден был вернуться назад в Новгород, но там ему припомнили «измену», а в 1136 г. выгнали с позором. Судя по всему, Всеволод и ранее держался лишь авторитетом и мощью занимавшего Киев отца, и конфликт 1136 г. лишь обнажил реальные взаимоотношения князя и «Земли», которая поднималась, восстанавливая в ряде случаев древние формы самоуправления. Новгородский летописец отмечает, что в изгнании Всеволода Мстиславича в 1136 г. участвовали и псковичи, и ладожа-не, и вообще «бысть въстань велика въ людьх». Правда, затем новгородцы и их «пригороды» «въспятишася». Но 1136 г. окончательно знаменовал новую форму взаимоотношений всей Новгородской земли с приглашаемыми князьями (ладожане и псковичи и в этом решении участвовали).

В литературе отмечалось, что за следующее столетие в Новгороде будет совершено более 30 переворотов. И волнения возникали не только из-за борьбы в верхах, в среде посадников и «золотых поясов». Социальные проблемы тоже постоянно всплывали на поверхность общественной жизни, и некоторых из приглашенных князей уже боярство обвиняло в предпочтениях, оказываемых смердам. Вообще архаизация социальных отношений в Новгородской земле оказалась одной из причин развития по Северу Руси буржуазных отношений, в то время как в центре и в южных пределах феодализм привнесет крепостнические отношения.

1136 г. — дата, значимая и для Новгорода, и для Руси в целом. Именно с этого времени фактически перестали действовать и принцип «старейшинства», и принцип «отчины». Во второй половине XII — начале XIII столетия новгородцы будут лавировать между соперничавшими ветвями Ярославичей. Так, изгнав Всеволода Мстиславича (Мономаховича), они немедленно пригласили Святослава Ольговича — одного из главных соперников Мономаховичей. Естественно, что такой поворот не устраивал многих в Новгороде и в Пскове. В смуте 1136—1138 гг. псковичи примут Всеволода Мстиславича, а новгородцы будут держаться Святослава Ольговича, хотя особой поддержки он и в Новгороде не получил. Конфликт возник у князя и с епископом Нифонтом, правда, на бытовой почве. И неудивительно, что Святослав Ольгович вскоре покинул Новгород.

В Новгороде традиционно большую роль всегда играла церковная власть. При этом во второй половине XII в. проявлялись и церковно-политические противоречия, и не только в связи с конфликтом епископа Нифонта с митрополитом Климентом Смолятичем. Именно в 1136 г. монах Антониева монастыря Кирик написал свое знаменитое «Учение» — размышление о хронологии с выходом и в математику, и в астрономию. В заключении своего текста он весьма положительно отозвался о Святославе Ольговиче, поставив его впереди Нифонта. Позднее Кирик напишет «Вопрошание» к Нифонту по широкому кругу вопросов. В числе этих вопросов есть один весьма принципиальный: о замене епитимий (церковных наказаний византийского образца) заказными литургиями. Возможно, этот вопрос связан со своеобразными традициями самого Антониева монастыря, близкими к ирландской церкви. По легенде основатель монастыря Антоний Римлянин приплыл в Новгород с Запада Европы «на скале», а плавание «на скале» было специфической чертой именно кельтских святых. Кроме того, именно в ирландской церкви епитимия заменялась заказными литургиями. Следовательно, вопрос Кирика к Нифонту был связан с реальной практикой, сохранявшейся в Антониевом монастыре. И на подобные вопросы Нифонт отвечал жестко и резко.

Своеобразным продолжением этой темы явились новгородские события 1156 г. Нифонт умер в Киеве, не дождавшись митрополита. И летописец, защищая Нифонта, приводит разные мнения о нем: «Шел бо бяшеть къ Кыеву против митрополита; инии же мнози глаголаху, яко, лупив святую Софею пошел к Це-сарюграду». Не менее интересен и уникальный случай, произошедший в Новгороде после смерти Нифонта: «В то же лето собрася всь град людии, изволеша собе епископомь поставити мужа свята и Богом изъбрана именемь Аркадия; и шед весь народ, пояша из манастыря святыя Богородица». Епископ Аркадий был поставлен как бы временно, до утверждения митрополитом, а на само утверждение в Киев Аркадий отправился лишь через два года. Думается, что в данной ситуации снова проявляется рецидив ирландской или арианской традиции, характерной для раннего русского христианства, — избрание епископов решением общины. Причем в ирландской церкви епископ являлся административно-хозяйственной должностью, а у ариан — собственно богослужебной. В реальной политической практике Новгорода епископы совмещали обе эти функции, нередко оттесняя и княжескую власть, и посадническое управление.

Владыка Аркадий возглавлял епархию до 1163 г. Затем в летописи двухлетний перерыв, когда место епископа, видимо, пустовало. А в статье 1165 г. упоминаются сразу два архиепископа, поставленных для Новгорода в Киеве: Илья и Дионисий. О последнем летописец пишет с явной симпатией. Видимо, неудачна редакция статьи: сначала сказано об утверждении Ильи, а в конце статьи о кончине Дионисия.

Илья занимал кафедру двадцать один год (до 1187 г.) и ему удалось укрепить и личный авторитет, и авторитет Софийской кафедры. Летопись положительно оценивает и деятельность его брата Гавриила в 1187—1193 гг. — главным образом за строительство церквей, что может свидетельствовать либо о действительном положении церкви, либо о личности летописца, близкого к этим архипастырям.

Может быть, именно благодаря столь длительному фактическому правлению Ильи и его брата внутреннее положение Новгорода в последней трети XII в. относительно стабилизировалось. Помимо указанного элемента стабилизации — повышения авторитета Софийской кафедры — этому способствовали также и внешние обстоятельства: необходимость противостоять нараставшей угрозе на Балтике со стороны немецких крестоносцев и сложные отношения с князьями Владимиро-Суздальской Руси Андреем Боголюбским и Всеволодом Большое Гнездо.

Новгород был кровно заинтересован в сохранении нормальных деловых отношений с «великими» князьями, контролировавшими Вол го-Балтийский путь и земли, спасавшие новгородцев в часто повторяющиеся годы недорода. Но великие князья стремились к подчинению Новгорода, а новгородская «вольница» добивалась «паритетных» отношений. Поэтому, желая ограничить пределы княжеской власти, новгородцы сокращали число земель, с которых князь мог получать дань. Это прямо будет фиксироваться в грамотах XIII в., но как тенденция такое положение существовало изначально. Просто в XIII в. ярче был выражен феодальный характер социально-экономических отношений, и в договорах более конкретно определялись территории, с которых князья могли взимать «дани».

В XII—XIII вв. происходит укрепление социальной элиты Новгорода, что породило другую проблему: нарастало недовольство социальных низов злоупотреблениями городской власти. В 1209 г., когда новгородцы участвовали в походе Всеволода Юрьевича Большое Гнездо и дошли до Оки, в городе произошел социальный взрыв, направленный «на посадника Дмитра и на братью его». Вече обвинило правителей Новгорода в многочисленных злоупотреблениях: «Повелеша на новгородцех серебро имате, а по волости куры брати, по купцем виру дикую, и повозы возити, и иное все зло». По решению вече, «поидоша на дворы их грабежом», были распроданы села посадника и его окружения, отобрана челядь, от награбленного имущества каждому новгородцу досталось по три гривны. Летописец оговаривается, что не счесть того, что кто-то «похватил» и «от того мнозе разбогатеша».

Об этом восстании существует значительная литература. И принципиальное расхождение в оценках этого социального взрыва: носил ли он антифеодальный или внутрифеодальный характер. Думается, как и во многих других случаях, материал свидетельствует о внутрифеодальных коллизиях — в результате восстания произошло перераспределение награбленного. Но при этом сохраняется выход и на коренную проблему — в событиях 1209 г. явно прослеживатся противостояние «Земли» и «Власти».

Новгород был главным дипломатическим и торговым окном Руси в Северную Европу, и сохранилось значительное количество актов, договорно определявших отношения с западными партнерами. Наибольшее количество договоров связано с Любеком, Готским берегом и немецкими городами. В этой связи представляет интерес инцидент с «варягами», о котором сообщает Новгородская летопись под 1188 г. Новгородцы были ограблены варягами «на Гътех», а немцами «в Хорюжку и Ново-торжьце». В ответ в Новгороде закрыли выход за море и выслали посла варягов. Под 1201 г. этот сюжет имеет продолжение: снова варягов «пустиша без мира за море», и той же осенью «приидоша варязи горою (т.е. сушей, через Восточную Прибалтику. — А.К.) на мир, и даша им мир на всей воле своей».

Два этих сообщения интересны тем, что к этому времени относится один из традиционных договоров Новгорода с Любеком, Готским берегом и немецкими городами, т. е. Южным берегом Балтики, который в это время принадлежал Германии. В договорах обычно шла речь о мире, о посольских и торговых отношениях и о суде, поскольку судебные традиции в разных

землях и городах различались. Любек оставался одним из главных торговых центров на Балтике, и он еще в документах XIV в. помещался «в Руссии». «Готский берег» являлся транзитным для купцов по Волго-Балтийскому пути, и там находились торговые базы практически всех народов, вовлеченных в торговлю на этом пути. Что касается городов «Хоружек» и «Новоторжец», то достаточно ясна их славянская этимология, но вопрос об их локализации остается спорным.

Целый комплекс проблем, характеризующих новгородское общество, представляют события 1227—1230 гг., отмеченные летописями (прежде всего Новгородской Первой и Никоновской) несколькими обрывочными и противоречивыми фразами. В литературе существуют и разные прочтения, и разные оценки происшедшего. А проблемы трудно понять вне контекста всей новгородской и древнерусской истории.

Судя по отдельным летописным фразам, в 1227—1230 гг. в Новгороде были голодные годы, и «недород» сказывался на протяжении трех лет (в 1230 г. более трех тысяч новгородцев заполнили «студельницы» с трупами, а собаки не могли поедать разбросанные по улицам трупы). Голодные годы порождали множество проблем. Прежде всего — откуда и за чей счет доставить в город недостающие продукты. И сразу возникали противоречия, о характере которых и спорят историки: классовые или внеклассовые. В 1227 г. начало «голодных лет» ознаменовалось появлением вроде бы уже забытых волхвов. Древние волхвы напрямую увязали явления природы с природой власти: «недород» считался признаком неумелой и недееспособной власти, которую можно было подвергнуть любому наказанию.

В итоге же наказали проповедников-волхвов: впервые в истории Руси (в отличие от Западной Европы) загорелись костры; четверо волхвов были сожжены на костре. Летописец, возможно даже современный событиям, осудил эту акцию, заметив, что в окружении князя Ярослава Всеволодовича (занимавшего в то время Переяславль Залесский и исправлявшего функции новгородского князя) к карательной акции новгородцев отнеслись отрицательно. Поскольку сожжение проходило на Софийском дворе, можно предполагать, что инициаторы казни находились именно в канцелярии архиепископа. В итоге архиепископ Антоний вынужден был уйти «по своей воле», а на его преемника Арсения обрушился гнев новгородцев.

Сменилась и светская власть. Князь Ярослав оставил новгородский стол и вернулся в Переяславль, в Новгороде же появился князь Михаил Черниговский, который «целова крест на всей воли новгородской» и прежних грамотах, и «вьда свободу смьр-дем на 5 лет дании не платити, кто сбежал на чюжю землю». Иными словами, освобождались от даней на пять лет те, кто бежали либо от насилий, либо от голода. Те же, кто оставался на своих местах, платили дани в прежних объемах.

1228 г. отмечен и еще одним проявлением новгородской демократии. Пришедшего на смену Антонию архиепископа Арсения «простая чадь» не приняла. Более того, против него было выдвинуто обвинение на вече «на княжи дворе», что он устранил Антония, «давши князю мзду». Арсения обвиняли и в том, что слишком долго стояло тепло. Его выгнали, едва не растерзав на площади перед Софийским собором, и от смерти он спасся, лишь затворившись в храме. На кафедру вновь был возвращен Антоний, а дворы светских правителей города разграбили. С приходом в город Михаила Черниговского был создан еще один прецедент: кандидата в архиепископы избирали жребием из трех кандидатур, отказавшись от ранее избранных и утвержденных. В результате избранным архиепископом оказался Спиридон — дьякон Юрьевского монастыря.

Страшный голод 1230 г. вызвал новый всплеск протестов и возмущений в социальных низах Новгорода. Дворы и села посадника, тысяцкого и их окружения были разграблены. Были избраны новые посадник и тысяцкий, а имущество убитых и изгнанных делится «по стом» (т. е. по «сотням»). «Сотенная» система, традиционная для славянства, долго будет сохраняться на Севере Руси. И она оставалась формой самоуправления, в том числе и в организации не всегда понятных «беспорядков».

 

Продолжение следует

Обновлено (14.02.2020 12:19)

 
Интересная статья? Поделись ей с другими:
Икона дня

Донская икона Божией Матери

Войсковая икона Союза казаков России

Преподобный Иосиф Волоцкий

"Русская земля ныне благочестием всех одоле"

Наши друзья

 

 

Милицейское братство имени Генерала армии Щелокова НА

Статистика
Просмотры материалов : 3600386