Главная Книги Книги по истории России ИСТОРИЯ РОССИИ С ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН ДО 1618 Г.

УЧЕБНИК ДЛЯ ВУЗОВ

А.Г. Кузьмин

ИСТОРИЯ РОССИИ С ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН ДО 1618 Г.

КНИГА ВТОРАЯ

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Под общей редакцией доктора исторических наук, профессора Л, Ф. Киселева

Рекомендовано Министерством образования и науки Российской Федерации в качестве учебника для студентов высших учебных заведений

Москва

 

УДК 94(47) (075.8) ББК 63.3(2)я73 К89

§3. ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ ОСВОБОЖДЕНИЕ ОТ ОРДЫНСКОГО ИГА

 

В феврале 1480 г. Иван III срочно покинул Новгород. Причиной поспешного отъезда московского князя стал мятеж младших братьев, начавшийся в том же феврале 1480 г. «История Российская» В.Н. Татищева сообщает: «Реша же тикрамольницы, яко тайне имяху с ними ссылку братия великаго князя, князи Андрей Большой да князь Борис Меньшой («Большим» и «Меньшим» назывались два одноименных брата Ивана III. –AK.). Князь же великий не дади никому о том знати. Приде же весть с Москвы... что братия его хотят отступи™ от него. Он же вскоре взем митрополита Феофила, посла его к Москве и повеле посадите в монастыре святаго Чуда архангела и сам прииде в Москву пред Великим заговением». Отставленный архиепископ каялся и дал «отреченную грамоту», признавая «убожь‑ство своего ума и великое смятение своего неразумия». В Чудовом монастыре он закончит свои дни через «полтретья лета», т. е. через два с половиной года.

Разрешение сложного клубка противоречий на Северо‑Западе Руси открывало путь к решению задачи, поставленной веком ранее Дмитрием Донским. Но мятеж братьев угрожал отбросить все к состоянию полувековой давности. В своих действиях Иван III имел постоянную поддержку только со стороны Андрея Меньшого. Другие же – Андрей Большой и Борис оставались в стороне от государственных мероприятий старшего брата. Они мыслили в духе феодальной старины, «докончаний» эпохи Ивана Калиты. Они не могли примириться с тем, что после кончины второго по возрасту брата Юрия в 1474 г. его владения великий князь целиком взял «за себя». «За себя» же, именно за служилых людей, князь брал и приобретения в Новгородской земле. Возмущение братьев вызвало и объявление Иваном III старшего своего сына Ивана «великим князем», т. е. соправителем. Согласно Татищеву, Иван III аргументировал свое решение прецедентом, созданным сыном Владимира Мономаха Мстиславом, хотя мог бы назвать и самого Владимира Мономаха, и своего отца. По сути дела, великий князь начал активную борьбу против существовавшей на Руси удельной системы, а его братья, наоборот, были защитниками этой системы, которую считали «стариной». И для обеспечения собственных интересов, они готовы были обратиться за помощью к любым союзникам.

По всей вероятности, не освободились братья и от влияния со стороны бабки Софьи Витовтовны. За помощью они обратились именно к польскому королю и великому князю Литовскому Казимиру, организатору большинства антимосковских выступлений на Северо‑Западе Руси и союзнику хана Ахмеда вместе с которым в 1480 г. предполагалось повторить «урок Москве» Тохтамыша.

Военные приготовления мятежников побудили прилегающие к Москве города «сесть в осаду». Не надеясь захватить Москву «изгоном», князь Андрей Большой отправился в свой удел – Углич, где дождался княжившего в Волоколамске Бориса. Отсюда братья‑мятежники направились ко Ржеву, ближе к литовским владениям, куда были отправлены и их семьи, а затем вверх по Волге двинулись в Новгородские волости, остановившись в Великих Луках. Согласно псковским летописям, сюда направилась депутация Пскова с просьбой о помощи против немцев. Но «они же уркошася (отреклись. – А.К.) ко псковичам». В следующем году братья, видимо, надеялись укрыться в Пскове, но псковичи требовали вновь помощи против «немцев», и князья через 10 дней покинули Псков «не учинивше ничего же добра; и почаша по волости грабити». В результате псковичам пришлось откупаться от соперников великого князя как от грабителей.

Из Великих Лук братья обратились за помощью к Казимиру. Казимир, однако, их «отмолвил», т. е. отказал в помощи, но согласился отдать княгиням «на избылище» город Витебск. По всей вероятности, Казимир не хотел непосредственно вмешиваться в ход событий, ожидая выступления хана Ахмеда, а также испытывая усиливающееся давление со стороны промосковски настроенных русских князей в составе Великого княжества Литовского. Со своей стороны Иван III направил к братьям на переговоры ростовского архиепископа Вассиана Рыло (ум. 1481 г.), обещая присоединить к вотчине Андрея города Алексин и Калугу. В надежде на помощь Казимира братья дважды отвергали предложения. Но, не получив ожидаемого, они сами направили дьяков в Москву в поисках примирения. Однако теперь великий князь отказался «при‑ат челобития их». Вопрос остался открытым, и моральный перевес великого князя ощущался теперь и на окраинах, готовых принять любую помощь ради самосохранения.

О намерениях Казимира и Орды совершить в 1480 г. поход на Русь в Москве, конечно, знали. Весной татары произвели «разведку боем», появившись на правобережье Оки. Позднее, в 1491 г., Иван III, «поимая» Андрея Большого, в числе его «вин» называл и «пересылку» с Ахмед‑ханом: «Посылал грамоты свои к царю Ахма‑ту Большие Орды, приводя его на великого князя на Русскую землю ратию». Примерно о том же говорит и Московский свод, начиная рассказ о нашествии Ахмед‑хана осенью 1480 г. Казимира же сдерживали набеги и угрозы со стороны Крыма. Но и внешних, и внутренних врагов московского князя он всегда готов был поддержать.

В летописях развернувшиеся летом и осенью 1480 г. события изложены противоречиво, и о многом приходится только догадываться. Чисто «фактическая» сторона весьма проста: татары подошли к Оке по ее правому берегу, а разные отряды русских князей и воевод размещались напротив по левому. Иногда перестреливались из луков и пищалей. Не решаясь форсировать реку, Ахмед двинулся к реке Угре, левому притоку Оки, заодно побуждая к действиям и союзника Казимира. Но русские полки успели перебраться к Угре в районе Калуги. «Стояние на Угре» двух ратей на противоположных берегах продолжилось, а когда река замерзла – татары побежали, удивив этим летописцев.

В Казанском летописце («Сказании о царстве Казанском»), написанном уже в XVI в., вскоре после взятия Казани в 1552 г., имеется заслуживающее внимание объяснение внезапно охватившего татарское войско страха. Иван III «посылает отаи царя Златую Орду пленити служиваго своего царя Нурдорвлета Городецкаго (имеется в виду Касимов. – А.К), а с ним же и воеводу князя Василиа Нозд‑роватаго Звенигородцкаго со многою силою, и доколе царь стояше на Руси, не ведующу ему сего. Они же Волгою в ладиях пришед на Орду и обретоша ю.пусту, без людей, токмо в ней женьский пол, и стар и млад. И тако ея поплениша жен и детей варварских и скот весь в полон взяша, иных же огню, и воде и мечу предаша, и конечне хотеша юрт Батыев разорити. Улан же царя Городецкаго и Обляз лесть сотвори, глаголя царю своему: «Что твориши, о царю, яко не лепо есть тебе болшаго сего царства до конца разорити ‑ от него же ты и сам родися и мы все. И наша земля то есть и отец твой искони. Се поведенная пославшего ны понемногу исполнихом, и довольно есть нам и пойдем, егда како Бог не попустит нам». И прибегоша вестницы ко царю Ахмату, яко Русь Орду его расплениша. И скоро в том часе царь от реки Угры назадь обратися бежати».

Видимо, операция московских войск в 1480 г. по разорению Орды, в духе набега ушкуйников 1472 г., совершалась «отай» и от московских летописцев. В летописях многое недоговорено, а временами и наговорено. Различные оценки даются роли и поведению Софьи Палеолог, отдельным князьям и боярам, самому Ивану III: труслив или осторожен? На летописные тексты наложили отпечаток и острые противостояния 90‑х гг. – сторонников Ивана Ивановича Молодого и его сына Дмитрия, с одной стороны, и приверженцев Софьи и ее сына Василия – с другой. Из летописей неясно, когда московский князь перестал платить дань в Орду. Указание на это имеется лишь в «ультиматуме» Ахмед‑хана: 1480 г. был пятым по счету. Следовательно, Москва не давала «выхода» в Орду уже с 1476 г. Именно тогда Ахмед‑хан «увяз» в Крыму, занятый борьбой с Менгли‑Гиреем и непростыми переговорами с турецким султаном. Но летописи не случайно не называют даты: открытого демарша по этому поводу, по всей вероятности, просто не было. Иван III всегда предпочитал «тихую» дипломатию, и это был не отказ от уплаты, а как бы ее задержание.

По тексту Татищева, хан потребовал от московского князя полного подчинения и выплаты дани «за прошлые годы» (не указано за сколько), угрожая «пленить всю землю» и сделать рабом самого князя. Князь советуется с матерью‑инокиней Марфой, с князьями и боярами, и многие советуют «умирить дарами» хана. Софья же возмущается: «Господине мой, отец мой и аз не хотехом дань дава‑ти, лутче отчины лишихомся. И аз, не хотя инных богатых и сильных князей и королей веры ради прияти, тебе причетахся. (Княгине приписываются примерно те же слова, что приводились в летописном рассказе о ее «женихах». – А.К.). А се ныне хосчеши мя и моя дети данники учинити... Почто хосчеши раб твоих слушати, а не стояти за честь свою и веру святую?.. И яко первее отрек им, тако и ныне откажи не давати дани и выходов».

Положение в Москве в 1480 г. напоминало ситуацию 1382 г.: одни хотели защищаться, другие – уступить требованиям хана. Даже в позиции церкви не было единства. Феофил укрылся в московском Чудовом монастыре, Вассиан Рыло, которому в летописях приписано жесткое послание к Ивану III, продолжал ходатайствовать за его крамольных братьев. Хотя в конечном счете, видимо, именно ростовский архиепископ, пользовавшийся особым расположением великого князя, побудил братьев приехать на Оку защищать Русь от ордынского хана. Однако он же и заставил великого князя принять требования крамольников, что было уступкой принципиальной: отказом от жесткого курса на ликвидацию удельной системы.

Возмущение в Москве в 1382 г. было вызвано тем, что город покинул и князь, и митрополит, и княгиня. И на этот раз у москвичей были основания возмущаться поведением бояр, в том числе ближайшего к великому князю круга. Московский летописный свод и ряд других летописей резко осуждают княгиню Софью за ее немотивированное бегство в Белоозеро. Резкое осуждение княгини дается как бы безотносительно к поведению князя, но и князь выглядит не лучшим образом: «Бысть же тогда страх на обоих (на татар и на русских. – А.К.), един другых бояхуся». Князь боялся, что по замерзшей Угре татары могут перейти на московский берег, и распорядился отступить к его ставке в Кременце. «Сам бо дьявол тогда усты Мамоновы глаголаше», – комментирует это событие летопись, имея в виду Григория Мамону, который вместе с окольничим Иваном Ощерой настаивали на выражении покорности хану. Но случилось чудо, и татары «страхом одержими по‑бегоша, мняще, яко берег дают им Русь и хотят с ними битися, а наши мняху татар за собою реку прешедшю и побегоша на Кре‑менець. А на царя Ахмута прииде страх от Бога, и побеже никым же гоним от Угры по Литовъской земле по королеве державе, воюя его землю за его измену».

Решение князя отправить Софью с малыми детьми и казной на Белоозеро было естественным. Князь предполагал отправить туда и инокиню‑мать. Но митрополит и архиепископ не посоветовали делать этого, справедливо полагая, что москвичи воспримут это как бегство. Колебания же у князя были, поскольку успех или неудача от него мало зависели. Неясно было, как поведут себя братья, как поведет себя Казимир, что сумеет сделать Менгли‑Гирей. Не вполне учитывалось и то, что зима для степных кочевников – время неподходящее. И в гневном послании Ахмеда московскому князю после бегства с Угры звучит угроза вернуться после зимы: «Нынча есми от берега пошол, потому что у меня люди без одеж, а кони без попон. А минет сердце зимы девяносто дней, и яз опять у тебя буду, а пить и у меня вода мутная». Вернуться ему, однако, не пришлось. Менгли‑Гирей все‑таки воспользовался моментом, чтобы отомстить обидчику, разорив его улус. Сам же Ахмед скоро погиб в очередной усобице.

Этот сюжет дается в летописях различно, в том числе с фольклорными подробностями. Но финал был именно таков – ордынское иго было сброшено с минимальными потерями. Орда перестала быть серьезной угрозой, а по Оке теперь создавался заслон из переходивших на службу к московскому князю татарских царевичей. И стоит вспомнить некогда затасканную, а ныне неправомерно забытую оценку этого факта, данную не слишком жаловавшим русскую историю К. Марксом: «Иван III свергнул Золотую Орду, не сражаясь с нею сам, а притворным желанием дать сражение вызвал ее на наступательные действия, которые истощили остатки ее жизнеспособности и подставили ее под роковые удары родственных ей племен, которые ему удалось обратить в своих союзников. Он одних татар погубил при помощи других».

Однако в самой Москве положение оставалось напряженным. В марте 1481 г. скончался ростовский архиепископ Вассиан, а некоторое время спустя также брат великого князя Андрей Меньшой, всегда остававшийся надежной его опорой в самых сложных ситуациях борьбы за единое государство. На стороне крамольных братьев Андрея Большого и Бориса оставались влиятельные светские и церковные владетели. Именно в 1481 г., когда за короткое время были поставлены новые церковные иерархи: архиепископ Иоасаф (родом из князей Оболенских) в Ростове и епископы в Коломне и Рязани (сюда был направлен духовник митрополита Геронтия Симеон), произошел серьезный конфликт у князя с митрополитом. Согласно Софийской Второй летописи, «распря» произошла из‑за того, что «свящал соборную церковь митрополит да не по солнцу ходил со кресты около церкви». Возмущенный вмешательством князя, митрополит Геронтий «съеха на Симонов» и намеревался уйти в монастырь, если князь «не добьет челом». Построенные князем церкви стояли не освященными из‑за разногласий – как идти с крестами. По летописи, «вси священники, и книжники, и иноки и миряне, по митрополите глаголаху, а по великом князе мало их, един владыка Ростовской князь Асаф да архимандрит чюдовской Генадей».

Данное разногласие – ходить ли с крестом «посолонь» по солнцу, или против солнца – возникло при освящении достроенного в 1479 г. Аристотелем Фиораванти Успенского собора. Никаких записанных установлений найти не удалось, и спор решался личным опытом участников обсуждения. Кто‑то видел, что «против солнца ходили» при освящении храма «во Святей горе» (на Афоне). Аргумент митрополита заключался в параллели: дьякон «кадит в алтаре на правую руку» (т. е. идет против солнца). Возражали тогда архимандрит Геннадий и архиепископ Ростовский Вассиан. Летописец замечает, что никаких свидетельств они не приводили, а ссылались на «солнце праведное» Христа. Впоследствии будет добыт еще один аргумент в пользу митрополита: «посолонь» ходят «латины», а греки против солнца.

Разумеется, истинные причины разногласий лежали в более значимых сферах. С ростовским архиепископом у митрополита были серьезные разногласия в связи с позицией Кирилло‑Бело‑зерского монастыря (в этом случае оценка архиепископа совпадала с великокняжеской), а князя митрополит не хотел и вовсе допускать в церковные дела. И хотя великий князь в данном случае уступил, напряженность в отношениях «государя» и «владыки» сохранится до кончины митрополита в 1489 г. «Нейтрализация» же митрополита требовалась для решения вполне мирских проблем. Главной из них оставалась задача перехода от раздробленности к единству, которое в это время могло выражаться в сосредоточение власти и собственности в руках «государя». И одним из главных принципиальных изменений в социально‑политическом устройстве станет оттеснение наследственно‑вотчинного порядка землевладения жалованиями за службу поместий. В значительной степени поэтому и назревавшие конфликты внутри церкви (о них будет речь в следующих главах) принимают ярко выраженный социально‑политический характер.

В 1482 г. из Литвы бежал к московскому князю князь Федор Иванович Вельский. Он получает «во отчину» город Демон на Нов‑городчине. В XVI в. эта фамилия будет часто звучать в коллизиях придворной политической жизни. В том же году в ответ на посольство «от короля угорского Матиаса» Иван III направляет ответное во главе с Федором Васильевичем Курицыным, одним из видных деятелей конца XV в. Курицын заключил «докончание» с венгерским королем, а по пути навестил молдавского (волошско‑го) «господаря» Стефана. В конце 1482 г. в Москву прибудет дочь Стефана Елена Волошанка, которая будет обвенчана с «великим князем» Иваном Ивановичем Молодым (1458–1490). Ей также предстоит сыграть значительную роль в политической борьбе конца XV в. И в центре этой борьбы будет родившийся год спустя ее от Дмитрий (1483‑1509).

Осенью 1483 г. Менгли‑Гирей разорил Киевскую землю и сжег сам город. Летописи.весьма неоднозначно оценили это событие. В Московском своде и некоторых других летописях акция подается как наказание за «неисправление королевское, что приводил царя Ахмата» на московского князя. Королю Казимиру приписывается и намерение «разорити православное христьяньство». Другие летописи (в частности, Вологодско‑Пермская и Софийская Вторая) разорителем христиан представляют как раз союзника московского князя. Подчеркивается, в частности, что был разорен Печерский монастырь.

 

§ 4. ВНУТРЕННЯЯ И ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА ИВАНА III В КОНЦЕ XV в.

 

 

В 1484 г. отчетливо проявилось противостояние в семье великого князя, которое в итоге негативно скажется и на политическом развитии следующего столетия. Рождение внука Дмитрия побуждало Ивана III передать соправителю Ивану Ивановичу Молодому Тверское княжение, которое предстояло взять «за неисправление» князя Михаила Борисовича и его пролитовского.окружения.

Согласно Софийской Второй летописи, «въсхоте князь велики... сноху свою дарити сажением (украшениями. –А.К.) первые своей великие княини Тферьскые, и просил у второй у своей великой княини Римлянки того сажения, она же не дасть ему; понеже бо много истеряла казны великого князя, давала бо брату, иное же давала за своею племянницею въ приданые князю Василью Михайловичу Верейскому; князь же великий посла к нему и взя у него приданое все, еще же хотел его со княинею поимати, он же бежа в Литву и со княинею к королю; князь же велики посла за ним в погоню князя Бориса Михайловича Турену Оболенского (речь идет о воеводе тверского князя, видимо, служившего московскому князю. – А.К), и мало не яша его; тогда же князь великий повеле фряз поимати и мастеров серебреных».

Внутрисемейный конфликт обострялся «обговором на новгородцев от самих же новгородцев, яко посылалися... в Литву к королю». Снова следовали «поимания»: пытки и конфискации имуществ перебежчиков. Не прижился в Новгороде избранный по жребию архиепископ Симеон (система выбора «по жребию» из нескольких кандидатур практиковалась при назначении новгородских архиепископов). В 1485 г. его сменит архимандрит Чудовского монастыря Геннадий (ум. 1505 г.).

Новые противоречия возникли и с митрополитом Геронтием, который то уходил в монастырь, то возвращался на митрополичью кафедру. Иван III пытался воспользоваться ситуацией, чтобы возвести на митрополичью кафедру своего приверженца Паисия Ярославова, являвшегося в это время игуменом Троице‑Сергиева монастыря. Но тот отказался: «Принуди бо его дотоле князь великий у Троици в Сергееве монастыре игуменом быти и не може чер‑нцов преврати™ на Божий путь на молитву и на пост и на воздержание, и хотеша его убити, бяху бо там бояре и князи постригшеся, не хотяху повинутися, и остави игуменство и потому же и митрополии не восхоте». Пришлось соглашаться с возвращением на митрополичью кафедру Геронтия.

В зиму 1485 г. Иван III «разверже мир» с тверским князем «о том, что женитися ему у короля и целова ему». Причиной конфликта стал тот факт, что Михаил Борисович в 1483 г., овдовев, решил посвататься к внучке Казимира. В том же году было заключено и «докончание» князя с королем о взаимной помощи. Иван III воспротивился заключению договора Твери с Литвой. Тверской князь шел на уступки, соглашаясь признавать себя не «братом», а «младшим братом». Но многие тверские княжата и бояре, уяснив ситуацию, стали переходить на сторону Москвы, где получали пожалования на вотчины. Затем «выняли у гонца у тверского грамоты, что посылал в Литву к королю». Оправдания не были приняты, и московская рать отправилась к Твери. Тверской князь бежал в Литву, а в Твери вокняжился великий князь Иван Иванович.

Включение Тверского княжества в состав единого государства существенно облегчало решение других проблем, поскольку устранялся ненадежный союзник в непосредственной близости от Москвы. Но проблем оставалось много. В 1485 г. скончалась мать Ивана III инокиня Марфа, которая многое делала для примирения братьев и удерживания их от открытой конфронтации. Теперь эта конфронтация выходит наружу. В 1486 г. московский князь пересматривает «докончания» со своими братьями, отказываясь от ранее сделанных уступок и обязывая их признавать себя «господином». Дальнейшее противостояние приведет в 1489 г. к «поиманию» Андрея Большого.

В том же 1485 г. взбунтовались вятчане и пришлось усмирять их посланной из Москвы ратью. В 1483 – 1486 гг. «смердья брань» грозила оторвать от Москвы Псков. События эти в литературе оцениваются неоднозначно, главным образом из‑за ограниченности источников. Но основное направление политики московского князя проявляется, и оно примечательно: князь поддерживает смердов против «Господина Пскова» и заставляет правителей города и земли принять требования смердов. И хотя Псков остается самостоятельным, влияние Москвы еще более возрастает. Принципиальное значение позиция Москвы имела и для понимания способов укрепления единства земли, и условий возникновения наивного крестьянского монархизма – веры, что высшая справедливость воплощается в личности государя.

После разгрома Большой Орды наиболее враждебной по отношению к Москве являлась Казань. Но там шла внутренняя борьба (антирусские позиции занимал Али‑хан, а его противником выступал Мухаммед‑Эмин), и приверженцы промосковской ориентации обратились за помощью к великому князю. После некоторых колебаний (видимо, сталкивая противоборствующие стороны) Иван III направил в 1487 г. против Казани большую рать. Мухаммед‑Эмин, мать которого Нур‑салтан стала женой Менгли‑Гирея, был утвержден на Казанском ханстве. Али‑хан с женой, матерью, братьями и приближенными были сосланы в Вологду, на Белоозеро и в Каргополь, «коромольных» князей и уланов казнили. Стоит отметить, что к пленным на Руси относились согласно их рангу в монголо‑татарской иерархии. Брат Али‑хана Худай‑кул в 1505 г. крестился и стал Петром, после чего вскоре женился на дочери Ивана III Евдокии. Браки татарских «царевичей» с русскими княжнами и боярынями станут обычным явлением.

В 1489 г. скончался митрополит Геронтий, и только в 1491 г. его преемником был избран архимандрит Симоновского монастыря Зосима. Не последнюю роль при этом могли играть нараставшие споры вокруг чистоты православия, которые вскоре выйдут на первый план внутриполитической жизни. Великого князя беспокоила также болезнь своего сына‑соправителя. По летописи, он страдал «камчугом (ломотой. – А.К.) в ногах». В 1490 г. брат княгини Софьи Андрей вернулся из очередной поездки в Рим и среди привезенных им с собой мастеров был «лекарь Мистро Леон Жидовин из Венеции». Лекарь «похваляся рече великому князю...: «яз излечю сына твоего... от тоя болезни; а не излечу яз, и ты мене вели казнити смертною казнью». И князь великий няв тому веру, веле ему лечити сына своего...» Однако усилия лекаря не помогли – Иван Иванович умер. Более того, лекаря обвинили в убийстве Ивана Ивановича, после чего казнили: «Лекарь же дасть ему зелие пити и жещи нача стькля‑ницами по телу, вливая горячюю воду: и от того ему бысть тяжчае и умре. И того лекаря... велел князь велики поимати, и после сорочин сына своего... повеле его казнити... головы ссещи».

Кончина соправителя резко обостряла ситуацию, поднимая шансы Софьи и ее одиннадцатилетнего сына Василия (он был на 4 года старше своего соперника Дмитрия – сына Ивана Ивановича и внука Ивана III). Субъективный фактор в данном случае сыграет весьма значительную роль, сказываясь на всей политической истории XVI столетия. Но борьбу сил, стоявших за вдовой умершего «великого князя» Еленой Волошанкой и Софьей, нельзя сводить только к борьбе за власть. Сталкивались и разные представления о выборе дальнейшего пути в социально‑политической, внешнеполитической и духовной сферах, о которых речь пойдет в следующей главе.

После создания довольно надежных заслонов на южных и восточных рубежах основным направлением внешней политики становятся русские земли в составе Польши и Великого княжества Литовского, а для активизации деятельности на этом направлении потребуется укрепить некоторые внутренние структуры и соответственно идеологию – обоснование прав на эти земли. И не случайно, что именно в это время в русских областях Литовского княжества возникают политически значимые идеи, которые получат развитие в Руси Московской.

В конце 1489 г. и в 1490 г. на службу к московскому князю перейдут Дмитрий Федорович Воротынский, Иван Михайлович Пе‑ремышльский, Иван Белевский с братьями Андреем и Василием «со своими отчинами». Весь XIV и XVвв. движение князей и княжат из Литвы на Москву и наоборот было явлением постоянным, в соответствии с принципом: «А бояром и детям боярским и слугам меж нас вольным воля». Но если в княжении Василия I и Василия II движение бояр шло преимущественно в сторону Литвы, то теперь преимущественно в сторону Москвы. Причем Иван III, борясь с удельными традициями в своей земле, охотно напоминал о них, защищая права «выезжих» на оставленные ими «отчинами». В результате по всему широкому поясу соприкосновения земель Москвы и Литвы устанавливалось что‑то вроде двоевластия, и постоянные стычки шли на протяжении всего указанного времени.

В июне 1492 г. скончался Казимир – «король Польский, великий князь Литовский и Русский». Сам титул вводил в заблуждение западные страны, и посланцу Священной Римской империи Николаю Поппелю, дважды посетившему в 80‑е гг. XV в. Москву, надо было убедиться в том, что основные земли Руси в это время не являлись вотчинами Казимира. А империя была заинтересована в поисках союзников против слишком уж возносившегося Казимира и готова была пожаловать московскому князю королевский титул, от которого тот, впрочем, без раздумий отказался.

Кончина Казимира привела к заметному изменению в раскладе сил. Старший сын Казимира Ян Альбрехт получил польскую корону, а литовские княжата и бояре спешно возвели на княжество Литовское и Русское другого сына – Александра Казимирови‑ча. Уния была выгодна лишь польской стороне, и Литва поспешила обособиться от «старшего брата», что не могло не повлиять и на позицию Москвы. Пограничная война продолжалась со взаимными упреками, а в 1493 г. состоялось соглашение о женитьбе литовского князя Александра на дочери Ивана III Елене.

Дальнейшее развитие отношений опять‑таки зависело от расклада сил. Александр не мог рассчитывать на помощь старшего брата, а крымский хан Менгли‑Гирей, постоянно угрожавший приднепровским владениям литовского князя, был в «единаче‑стве» с Москвой. Прибывшее в Москву литовское посольство поначалу «отказывалось» в пользу Москвы от Новгорода, Пскова и Твери, а затем вынуждено было уступить и некоторые занятые московскими ратями другие территории. Параллельно обсуждались и условия заключения брачного союза. В соглашении было оговорено, что Елена остается православной, и отец надеялся, что дочь, в качестве «полномочного представителя», будет радеть о православных общинах в Литве, для которых ориентиром оставалась только Москва. Но такая заданность скоро вызвала противодействие коронованного супруга. К тому же московские отряды продолжали борьбу за «верховские» города ‑Мценск, Любутск, Серпейск, МезеЦк и др. в верховьях Оки и Угры, захваченные Литвой в XIV – начале XV в. и признанные за Литвой договором 1449 г. Александр, естественно, упрекал тестя, что сказывалось и на положении Елены, которую стали принуждать к переходу в католичество. Московский князь занятие некоторых «верховских» городов оправдывал, зятя упрекал в нарушении договоренности о соблюдении прав православной общины, дочери же советовал держаться и не уступать. На два фронта Александр воевать не мог и вынужден был согласиться с возвращением Москве некоторых территорий. По договору 1494 г. за Русью признавалось Вяземское княжество и некоторые города верховьев Оки. Александр, возможно, недооценил тот факт, что в договоре московский князь обозначен как «государь всея Руси». Но обе стороны сознавали, что основная борьба впереди. И обе стороны готовились к ее продолжению.

Дочь московского князя оказалась в Вильно на положении заложницы, но отец не слишком старался облегчить ее положение. Для него было важнее, что подобная ситуация укрепляла в православной общине убеждение, что помочь им может только Москва, а московский государь – последовательный защитник православия. Ситуация резко обострилась в конце XV столетия. В Литве начались прямые гонения на православные общины, которые коснулись супруги «господаря» и ее московского окружения. Александр проведал, что Елена передает в Москву «агентурные» сведения, следуя настояниям московского князя, а после примирения его в 1499 г. с Софьей и матери тоже. Не исключено, что Александру в этом призналась сама Елена: ее контакты с Москвой в 1499 г. прекращаются, и литовские послы говорят о ее «болезни». Контакты с Еленой прекращаются, по существу, до конца ее дней: она умерла в 1513 г. в заточении (это послужило поводом для брата Василия двинуть войско на Смоленск). Александр скончался раньше, в 1506 г., и к кончине супруги непосредственного отношения не имел.

Резкое обострение ситуации в 1499 г. неотвратимо вело к разрыву отношений. Из Литвы в Москву пошел целый поток русских княжат и бояр, не желавших принимать католичество, а московский князь охотно брал их под свое покровительство и рассматривал их вотчины как земли «государя всея Руси». В 1500 г. русские войска продолжили продвижение в районы, традиционно со времен Киевской Руси православные. Были заняты города Брянск, Серпейск, Мценск, Стародуб, Гомель, Любеч. Другой отряд начал проявлять активность со стороны Великих Лук, создавая угрозу непосредственно литовским землям. Третье соединение наступало в сторону Дорогобужа и Смоленска. Именно здесь произошло сражение, в котором литовское войско потерпело решительное поражение.

Не имея сил остановить продвижение московских войск, Александр обратился за помощью к Ливонскому ордену. Орден охотно откликнулся на эту просьбу, надеясь остановить продвижение Москвы в Прибалтику. Здесь, уже теперь в качестве союзника Руси, выступает Дания, с помощью которой в 1495 – 1497 гг. была одержана победа над Швецией, укреплены позиции у побережья Финского залива, а новгородское купечество избавилось от зависимости со стороны Ганзейского союза (в этом также была заинтересована и Дания). После частичных успехов в действиях против небольших отрядов, прикрывавших северо‑западные границы Руси, войско Ливонии потерпело сокрушительное поражение под Юрьевым (Дерптом), и русское войско, по существу, разгромило Орден на его территории.

В 1502 г. московские отряды осадили Смоленск, но взять его не смогли. У осаждавших не было необходимой артиллерии, а значительная часть русского войска оставалась на южном пограничье, где ожидалось выступление союзников литовского князя, наследников Ахмеда. Менгли‑Гирей какое‑то время выжидал, видимо, оценивая возможности своего «друга», «государя всея Руси». Но в 1502 г. он всей силой обрушился на остатки Большой Орды, имел в результате решительной победы большую «корысть», а Большая Орда окончательно сошла с исторической арены.

Между тем существенные перемены произошли и на западных рубежах Руси. В 1501 г. умер старший брат Александра, польский король. Литовского князя избрали заодно и польским королем. В 1502 г. была заключена новая уния, объединявшая Польшу и Литву в единое государство. И польско‑литовскому, и русскому правительству необходимо было оценить изменившуюся ситуацию, а южные соседи Польши активно ратовали за мир, дабы объединить силы против турецкой угрозы. Необходимо было учесть и то, что крымские татары «кормились» в значительной мере за счет ограбления тех самых территорий, которые переходили к Москве. К тому же в 1502– 1503 гг. у московского князя возникло много домашних проблем, связанных с противостоянием Дмитрия‑внука и сына Софьи Василия.

Весной 1503 г. был заключен мирный договор, вернее перемирие сроком на шесть лет. Русь получила все захваченные ранее города, земли Черниговскую и Новгород‑Северскую. В районе Любеча Москва вышла к Днепру. Ливонский орден предлагал перемирие на 20 лет, но в конечном счете также согласился на шесть лет. Московские послы более всего были озабочены закреплением за Новгородом и Псковом тех прав и торговых привилегий, которые они получили в 90‑е г.г, а также выплатой дерптским епископом дани Пскову (она выплачивалась с 1463 г. в качестве платы за то, что построенный Ярославом Мудрым город Юрьев перешел под юрисдикцию Ордена).

 

Литература

 

 

Алексеев Ю.Г. Псковская судная грамота и ее время. Л., 1980. Алексеев Ю.Г. Под знаменем Москвы. М., 1992.

Алексеев Ю.Г. Иван III // Великие государственные деятели России. М., 1996.

Базилевич К.В. Внешняя политика Русского централизованного государства. Вторая половина XV в. М., 1952.

Вернадский В.Н. Новгород и Новгородская земля в XV в. М.; Л., 1961.

Бычкова М.Е. Русское государство и Великое княжество Литовское с конца XV в. до 1569 года. М., 1996.

Веселовский СБ. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969.

Горский А.Д. Борьба крестьян за землю на Руси в XV – начале XVI в. М., 1974.

Зимин A.A. Витязь на распутье. Феодальная война в России XV в. М., 1991.

Зимин A.A. Россия на рубеже XV – XVI столетий. М., 1982.

Зимин A.A. Россия на пороге нового времени. М., 1972.

Казакова H.A. Русско‑ливонские и русско‑ганзейские отношения. Конец XIV ‑ начало XVI в. Л., 1975.

Кочнев Т.Е. Сельское хозяйство на Руси в период образования Древнерусского централизованного государства. М.; Л., 1965.

Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. Пг., 1918.

Система государственного феодализма в России. Вып.1. М., 1993.

Тихомиров М.Н. Россия в XVI столетии. М., 1962.

Хорошкевич А.Л. Торговля Великого Новгорода в XIV – XV вв. М.,1963.

Хорошкевич А.Л. Русское государство в системе международных отношений конца XV – начала XVI в. М., 1980.

Шаскольский И.П. Русско‑ливонские переговоры 1554 г. и вопрос о ливонской дани // Международные связи России до XVII в. М., 1961.

 

 

ГЛАВА XV. «Земля» и «Власть» в условиях нового государственного объединения

 

 

§ 1. СУДЕБНИК 1497 г. И УСТАНОВЛЕНИЕ ОБЩЕГОСУДАРСТВЕННОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА

 

 

С XI по XV в. социальная структура русских земель регулировалась нормами, зафиксированными в «Русской правде», и само обилие ее списков (более сотни) говорит о признании этих норм в разных землях. Впрочем, в отдельных землях были и собственные юридические установления, обычно не слишком отличавшиеся от норм «Русской правды», но представляющие интерес для понимания истоков некоторых традиций, не нашедших отражения в «Русской правде». Объединение земель Северо‑Восточной Руси вокруг Москвы и резкое возвышение власти московского князя создают новую обстановку и в положении «Земли», и в структуре «Власти». Утверждение единодержавия «государя всея Руси» Ивана III неизбежно требовало изменения всей системы отношений и внутри сословий.

Одной из специфических особенностей заново складывавшейся системы было сближение великокняжеской власти с «Землей». Это наглядно проявилось в «брани о смердах» на Псковщине в 80‑е гг. XV столетия, когда в конфликте боярства города с крестьянскими общинами округи Москва заняла сторону смердов. Именно тогда началось формирование крестьянского «монархизма»: в противостоянии с местными власть имущими чиновниками и феодалами у крестьянских общин иного выбора и не оставалось.

Великокняжеская власть еще не имела стройной системы управленческих структур. Управленческая система в рамках отдельных земель‑княжеств и феодальных вотчин, конечно, существовала, но потребностям большого государства, объединившего весьма различные по традициям земли и сословия, эта система, разумеется, не отвечала. Поэтому шел поиск новых форм управления с постоянными уклонениями и отклонениями в разные стороны, и даже стратегические вопросы решались в зависимости от складывающейся ситуации.

В княжеских гридницах древнейшей поры текущие вопросы решались в обсуждениях со «старшей» и «младшей» дружиной, причем летописи проговариваются о разногласиях в принятии этих решений, и тем самым дают представление о «технологии»: советоваться следовало не только со «старшими», но и с «младшими» (сами понятия «старший» и «младший» в данном случае имеют не возрастное, а социальное значение). Со временем на первый план выходит Боярская дума. Естественно, что и в создававшемся едином государстве Боярской думе должна была принадлежать большая роль, а сам ее состав теперь пополнялся за счет княжат из разных земель. В конце XV столетия в Думе выделяются «пути» – прообразы будущих «приказов». Вводится определенное систематическое разделение «труда» – специализация по определенным проблемам, на первых порах для решения текущих вопросов. На местах распоряжаются «волостели», управлявшие отдельными «волостями». Функции их обычно менялись в зависимости от особенностей земель, куда они направлялись.

Одним из первых документов, дающих представление о роли, правах и обязанностях «волостелей»‑наместников, является дошедшая до пас «Белозерская уставная грамота» 1488г. Волостели имели свою администрацию – тиунов и доводчиков. Расчет с ними производится «сотскими», т. е. выборными людьми «Земли». Население – община – может возбуждать иски к наместникам и их людям. «Добрые люди» обязательно должны участвовать в судебных разбирательствах.

Сама «Белозерская уставная грамота» колоритна своей непосредственностью, указывающей на злоупотребления, характерные для княжеских чиновников того времени. Акцент в ней делается на ограничение произвола наместников и их администрации. Например, наместникам запрещается ходить «на пиры» «незваными», а «в пиру не буянить». Грамота отражает, по всей вероятности, традиционные формы и злоупотреблений, и борьбы с ними. Ранее мать Ивана III Мария Ярославна также предупреждала чиновников об ответственности, если кто‑то явится «незван пити», «на пир или в братчину» (речь шла о селах Переяславского уезда). Значение Белозерской грамоты состоит в том, что она придала традиции общегосударственный характер.

Противостояние традиционному вотчинному своеволию неотвратимо побуждало искать новые пути обеспечения государственных интересов, дабы воины всегда были готовы выйти на поля сражений, которые окружали Русь со всех сторон. И в противовес капризному вотчинному строю рождается поместная система. Земельные пожалования теперь выдаются за службу и за право государства в любое время призвать служилого человека в поход против любого недруга – в том числе и внутреннего. Естественно, эта сила используется и против вотчинной аристократии, привыкшей участвовать лишь в таких акциях, которые сулили ей непосредственную выгоду. В результате постепенно начинает создаваться широкое служилое сословие, напрямую зависящее от великого князя.

Создание сословия государственных служилых людей предполагает иное отношение к ранее свободной крестьянской общине. Начинается процесс, обозначаемый термином закрепощение. До XV в. зависимость крестьян была в основном как бы добровольной (в том числе и похолопление). Типичный пример – категория «закупов‑наймитов» в «Русской правде». Крестьянин закабаляет себя сам, не имея возможности (а часто и желания) сохранить себя как вполне самостоятельного хозяина. Договорные отношения также регулировались традицией, и «перекупить» крестьянина мог любой конкурент‑феодал, возместив «купу». В то же время и крестьянин имел право перехода к другому феодалу, и естественно, что наиболее благоприятные для себя условия крестьянин мог получить в страдную пору, когда в работниках нуждались.

Теперь положение меняется. В грамоте белозерско‑верейского князя Михаила Андреевича (1432 – 1486), относящейся примерно к середине XV в., впервые (из сохранившихся документов) появляется ограничение права перехода крестьянина, и таковым устанавливается «Юрьев день осенний» – 26 ноября (т. е. после завершения всех сельскохозяйственных работ). Грамота была выдана по жалобе игумена Кириллова монастыря (что само по себе имеет определенный интерес, а именно – обозначается отход от условий монастырской реформы митрополита Алексия). Здесь осуждается явно обычная практика, когда монастырских крестьян «серебряников и половников и слободных людей» сманивали в другое время, в том числе «о Петрове дни», т. е. в разгар летних работ. В Судебнике 1497 г. этому аспекту будет уделено особое внимание, и «Юрьев день» станет общегосударственной датой, когда для зависимого крестьянина оставался возможным переход от одного феодала к другому.

Судебник 1497 г. – памятник значимый и важный, как первый документ, устанавливающий юридические нормы для всего объединенного государства, и удивляет то, что сохранился он в единственном экземпляре. Это само по себе требует объяснения: был ли это обязательный закон или же только проект закона. Ведь до 1550 г., когда будет принят новый Судебник, фактически нет материалов о действии Судебника 1497 г. Не исключено, что у государства еще не было сил перебороть местные традиции и ввести Судебник как общегосударственный закон. Так, в договоре рязанских князей Ивана и Федора Васильевичей, в котором упоминается и их мать, сестра московского князя Анна, никаких ограничений в переходах не предполагается («вольному воля»). В.Н. Татищев видел и не дошедший до нас «Рязанский судебник», который также не ориентировался на Судебник 1497 г. Ориентация на местные традиции долго будет сохраняться и в Новгороде. Впрочем, и «Русская правда» имела как бы рекомендательный характер. Обычно в наборе у «судей» были «Закон судный людем», греческий «Номоканон», иные документы, и судьи выбирали подходящие статьи из юридических памятников разного происхождения.

Основная направленность Судебника 1497 г. – контроль над судопроизводством, без вмешательства в сам его процесс. Здесь появляется неизвестное «Русской правде» «поле» – судебный поединок истца и ответчика. «Поле» упоминается и в «Белозерской уставной грамоте», причем как обычная практика, которую следует регулировать. Значит, в XV в. «поле», как судебная норма, уже охватило всю Северо‑Восточную Русь. Сам этот принцип выяснения – кто виноват, кто прав, – явно восходит к глубоким языческим временам, и, по существу, имеется единственный параллельный источник, который может объяснить его происхождение. Это – «Правда англов и вэринов» конца VIII в., много дающая для прояснения «варяжского» вопроса. По Волго‑Балтийскому пути обычай этот был занесен в Новгородскую и Псковскую области, где он существовал по традиции, как бы за пределами «Русской правды», а затем он стал распространяться и по другим землям Северо‑Восточной Руси. Христианская Европа этот обычай осуждала, но на Руси он вошел в Судебник 1497 г. и сохранился в Судебнике 1550 г., правда, с некоторыми ограничениями (сражаться на «поле» должны равные по силам, а монахи и женщины могут нанимать «бойцов» вместо себя).

Принципиальная статья о крестьянском выходе (установление «Юрьева дня») предполагала нечто среднее между встречавшимися в жизни запретами на переходы и правом свободных переходов в любое время. То же «среднее» устанавливалось в качестве платы за пожилое (плата за уходящего работника), но в реальной жизни, конечно, каждый землевладелец стремился получить возможно большую плату.

За пределы обычной практики выходили статьи о холопах. XV в. дал ускорение двум параллельным процессам: росту городов и сферы распространения наемного труда и разорению «маргинальных» слоев, обычно продававших себя в рабство. По «Русской правде» одним из источников холопства было «тиунство без ряду». Иначе говоря, холопами становились управляющие княжескими и боярскими вотчинами, сами обладавшие большой властью и богатствами. Холопами были и многие военные слуги, в том числе командовавшие отрядами свободных воинов. Судебник 1497 г. делал первый шаг для преодоления этого противоречия: под контроль берутся источники холопства. Делается и первый шаг по ограничению служебного холопства: «по тиунству и ключу» в городе порабощать запрещалось (на селе формула сохраняла свою силу). Более решительный шаг в ограничении холопства будет сделан через полвека в Судебнике 1550 г., когда эта проблема еще более обострится.

Судебник 1497 г. закреплял за «Землей» права, зафиксированные ранее в «Белозерской грамоте»: старосты, сотские и «лут‑чие люди» должны участвовать в судебных разбирательствах наряду с наместниками. Но круг разбираемых дел сужался. Наиболее социально значимые проблемы выводятся из сферы дел, решаемых на месте.

 

§ 2. ПРОБЛЕМЫ «ЗЕМЛИ» И «ВЛАСТИ» НА РУБЕЖЕ XV ‑ XVI вв.

 

 

В 90‑е гг. XV в. сам «государь» Иван III колебался между двумя весьма разными направлениями в настроениях его ближайших советников. При кажущейся ясности ситуации в историографии она освящена слабо, поскольку производит впечатление внутрисемейных распрей. На самом деле все было сложнее, ибо за «внутрисемейнымираспрями» стояли довольно четкие интересы разных придворных «партий». Первую «партию» составляла провизантийская группа Софьи, ее окружения и соответственно Василия Ивановича – будущего великого князя. Ей противостояла группа, ориентированная на Елену Волошанку, вдову безвременно умершего Ивана Ивановича Молодого, сочувственное отношение к которому в летописях заставляет предполагать, что на него возлагались большие надежды. В колебаниях Ивана III между этими двумя группами не всегда можно понять, где это были размышления государственного мужа, а где личные обиды на капризную византийскую царевну.

Софья была женщиной решительной и властной, способной на любое «чисто византийское» преступление. Поэтому мало что значила ее опора на провизантийское иосифлянское духовенство: в Италии беженка из Константинополя легко принимала и иные Символы веры. Позднее А. Курбский заметит, что все зло на Руси шло от «жен‑иностранок». Помимо Софьи, он имел в виду также вторую супругу Василия III Елену Глинскую. Елену Волошанку же в этот разряд он никак не заносил. В XV в. в «Волошском гос‑подарстве» (в Молдавии) говорили и писали на славяно‑русском языке. Расположенность Ивана III в 90‑е гг. к дочери молдавского господаря Стефана IV имела и определенную дипломатическую подоплеку: Стефан был естественным союзником Москвы против правителей Польши Ягеллонов и реальным союзником московского «государя» в деле собирания русских земель. Но в противостоянии двух женщин у Софьи был определенный перевес: она опиралась на ортодоксальные провизантийски и даже проримски настроенные церковные круги. В свою очередь Елена Волошанка могла рассчитывать на поддержку тех, кого иерархи признавали еретиками, кто на самом деле был ближе к исконному христианству, но имел более свободный взгляд и на религиозные, и на политические вопросы.

А ситуация была сложной и крайне запутанной. С 70‑х гг. XV в. в Новгороде весомое влияние приобретает «ересь жидовствующих», суть которой великий князь, конечно, не осознавал («жидовствую‑щими» на Руси еще в XI в. называли приверженцев ирландской церкви, и последователи этой традиции отвергали закрепостительные тенденции эпохи). Но он четко воспринимал источник: еретики пришли из Литвы. В самой Москве вольные мыслители, по сути, из ближайшего окружения великого князя, высказывают совсем иные мысли и идеи, но и за ними тянется шлейф‑обвинение: «еретики». Иван III в конце 80‑х гг. вместе с новгородским архиепископом Геннадием твердо стоит против митрополита Геронтия (митрополичий сан князя не смущает). Но затем отношения с Геннадием явно осложняются, поскольку первый переводчик на славянский язык Библии (1499 г.) начал ожесточенно отстаивать позиции иосифлян и право монастырей владеть селами. Реформа митрополита Алексия была отброшена: принцип «нестяжательства» и обязательный труд монахов уходил в сторону. А отвержение начинания Алексия создавало много и церковных, и светских проблем, в которых великий князь не смог бы и разобраться, а главное – вряд ли бы ему это позволили.

Переплетение многих противоречий вылилось в кризис 1497 г. Начало его также связано с молдавскими делами: обострением противостояния Польши и «Волошской земли». Но накопилось и множество внутренних проблем, связанных прежде всего с противодействиями княжат и бояр новому порядку. Княжата и бояре по‑прежнему борются за право отъезда (отсюда пролитовские настроения), и за право безоглядно распоряжаться в своих вотчинах.

Летом 1497 г. над «Волошской землей» нависла серьезная угроза, однако Стефану ГУ{ 1457 – 1504), склонявшемуся уже было идти на поклон к Стамбулу, удалось разбить вторгшиеся польско‑литовские войска. Но вскоре молдавский господарь был вынужден признать себя вассалом турецкого султана. Значение его для Руси как союзника в противостоянии Польше и Литве снизилось. Вместе с тем обозначились протурецкие симпатии волошан‑мол‑даван, чем не могли не воспользоваться родственники и греческие эмигранты из окружения Софьи, которые, конечно, симпатизировали литовской стороне: за Александра Казимировича была выдана дочь Ивана III и Софьи Елена, и в этой дипломатической сделке участвовали лица из окружения Софьи. Осенью 1497 г. возникает реальный заговор, во главе которого стоял боярин В. Гусев, а за его спиной – со своими интересами – Софья с сыном Василием, которому доходил восемнадцатый год. Заговор приобрел реальные очертания, был раскрыт, и в декабре 1497 г. В. Гусев и его соучастники были казнены, а Софья с сыном Василием подвергнуты очередной опале.

Предпочтения Ивана III склонились на сторону группы Елены Волошанки. В феврале 1498 г. состоялась торжественная коронация четырнадцатилетнего Дмитрия‑внука (сына Ивана Ивановича Молодого) в качестве «великого князя» – соправителя самого государя. Поскольку нарушалась традиция майората, Иван III давал наказ послам разъяснять, что он волен в своих сыновьях и внуках. В этом проявлялось и собственное представление, и стремление к неограниченной власти, и это должно было подчеркиваться особой торжественностью коронации внука. Но в литературе справедливо отмечалось, что, вроде бы передавая внуку неограниченную власть, Иван III никак не обеспечивал ее материально. Если сын великого князя Василий Иванович изначально имел весьма значительные земельные владения и стремился к их расширению, то Дмитрий‑внук таковых не имел вообще, и в этом, по всей вероятности, заключалась одна из главных задач выдвижения на первый план Дмитрия. Иван III как бы завершал ту линию, которая была начата еще Дмитрием Донским: не допускать очередного раздела объединенных земель. Это было замечено и на Западе. В письме к императору Максимилиану кенигебергский командор отмечал, что «старый государь один держит в своих руках управление землей и не хочет допустить собственных двух сыновей к управлению или разделу земли. Это для магистра Ливонии и для почтенного Ордена во многих отношениях тяжело и невыгодно: Орден не может противостоять столь большой силе, сосредоточенной в одних руках, в отличие от того положения, когда земля поделена между государями».

Самодержавные устремления Ивана III поддерживались именно окружением Елены Волошанки. Такого рода устремления вообще всегда и везде поддерживаются теми, кто не имеет корней в «этой стране». «Повесть оДракуле», написанная видным приверженцем идеи самодержавия Федором Курицыным из окружения Елены Волошанки, прославляет жестокость во имя государственной целесообразности. Но и для Византии придворная жестокость – это вся тысячелетняя история, а потому и задача в конечном счете сводилась к владению рычагами власти. На заговоре приверженцев феодальной вольницы окружение Софьи лишь спекулировало, что вскоре и проявится. А Иван III, как и во многих других случаях, уступал конкретным прагматическим интересам. На стороне же Софьи оказались богатейшие монастыри и церковные авторитеты, которые скептически относились и к реформе митрополита Алексия, и к решениям об освобождении Русской Церкви от зависимости со стороны отнюдь не бескорыстного византийского духовенства. На стороне Софьи оказываются и архиепископ Геннадий Новгородский, и монастыри, жаждавшие сел отнюдь не ради христианского просвещения крестьян. Гнев великого князя на жену и сына начал таять, а внук был принесен в жертву соперничавшей когорте властолюбцев. При этом Василий готов был даже отъехать в Литву (по крайней мере, он ехал к литовским границам), что могло быть одной из причин перемены в настроениях Ивана III: он всегда был реалист и прагматик и достигал целей постоянной ориентацией на изменяющиеся условия. В 1502 г. Дмитрий и его мать Елена Волошанка будут отправлены «за приставы». В тюрьме в 1509 г. Дмитрий и закончит свои дни при почти полном молчании русских и иностранных источников: ни объяснения причин смерти, ни оценок в них нет.

Вопрос об обстоятельствах и причинах отстранения от власти Дмитрия‑внука в 1502 г. в литературе обсуждался, но вряд ли может быть решен при имеющемся состоянии источников. Во всяком случае, в источниках все сводится к личной воли государя – он кого хочет, того и жалует, а кого хочет, того и наказывает. В частности, русским послам указывалось, что они должны были объяснять отстранение юноши Дмитрия примерно в том же духе, что и его возвышение: «Который сын отцу служит и норовит, ино отец того боле и жалует; а который сын родителем не служит и не норовит, ино того за что жаловати?» В другом наказе (1504 г.) разъясняется: «Внука был государь наш пожаловал, и он учял государю нашему грубити: ино ведь всякой жалует дитя, которое родителем норовит и служит; а который не норовит, да еще грубит, ино того за что жаловати?»

Было бы интересно узнать, из‑за чего юноша Дмитрий «грубил» деду? На действительные причины князь в своих наказах даже не намекает. Но это явно связывалось и с падением роли Волошской земли в качестве стратегического союзника Московской Руси, и с обострившейся борьбой вокруг соотношения византийской и русской церкви, разного прочтения христианства. Ведь именно тогда Иван III отказался и от своих советчиков братьев Курицыных, и от поддержки так называемой «московской ереси», да и от поддержки «нестяжателей» тоже. Он уступил «византийской чистоте», отказавшись и от идеалов подвижников XIVв., и от многих традиций русского христианства, и даже от столь важной для государства задачи обеспечения поместьями служилых людей, во имя то ли сиюминутных политических успехов, то ли исходя из своей оценки государственных задач, то ли просто из чувства самосохранения.

В Никоновской летописи имеется, может быть, самое реальное объяснение перемены, происшедшей в настроении «государя» в 1503 г., когда наиболее остро стоял вопрос о возможной секуляризации церковных земель и ликвидации удельной системы. В так называемом «Слове ином» рассказывается о земельной тяжбе «некоторых человецех», крестьян великокняжеских владений с Троицким монастырем. Обычное нарушение: монастырь «переорал (т. е. перепахал. – А.К.) земленую межу» и пашет землю, принадлежащую князю. Иван III повелел нарушившего межу монаха карать «торговой казнью» (так обозначалось публичное битье кнутом), а с игумена Серапиона взыскать 30 рублей. Были затребованы и прошлые грамоты монастыря на все села. Но, как сообщает Никоновская летопись, 28 июля «князь великий Иван Васильевич всея Руси начат изнемогати; его же Господь любит, наказует». Иными словами, болезнь воспринималась как наказание Божье, и, очевидно, так это воспринял и сам князь. Так или иначе, но вскоре вопрос о секуляризации практически снимается, и состоявшийся через некоторое время церковный собор считал вопрос о сохранении монастырского землевладения уже почти решенным.

Отказ от секуляризации церковных земель, по существу, предопределял отношение и к другому вопросу – корректировался взгляд на удельную систему. Как справедливо отметил СМ. Каштанов, эти два вопроса могли быть решены только во взаимосвязи. Сохраняя одно, великокняжеская власть неизбежно должна была сохранять и другое. Но высшей власти оставалась хотя бы функция регулятора всегда напряженных отношений между светскими и церковными землевладельцами.

Иван III умер в 1505 г. явно не на вершине своих достижений. На Руси прошли несвойственные ей пожары, в которых сжигали еретиков, в том числе тех, кому князь не так давно симпатизировал. И даже внешнеполитические успехи уже не выглядели надежными. Явно не сумел он предусмотреть и последствия своих конвульсивных действий конца XV–начала XVI в.

 

§ 3. ВНУТРЕННЯЯ И ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА В ГОДЫ ПРАВЛЕНИЯ ВАСИЛИЯ III

 

 

Для того чтобы понять особенности правления Василия III Ивановича (1479 – 1533), необходимо проанализировать подход нового великого князя к общегосударственным интересам. Дмитрий‑внук служил государству: он не имел ничего, кроме «шапки Мономаха», врученной ему во время возведения в чин «великого князя» и соправителя Ивана III. Своим положением Дмитрий был просто обречен говорить и думать только об общегосударственном (правда, в той мере, в которой позволял возраст и реальная подготовка к несению государственных обязанностей). Василий Иванович изначально имел земельные владения и поэтому его сознание сохраняло инерцию мировоззрения княжат своего времени. И относился к государству Василий скорее как вотчинник, нежели государь, что проявилось еще при Иване III. В начале 90‑х г.г. это были притязания Василия на тверские владения (в частности, Кашин), на которые явно было больше прав у Дмитрия‑внука, чья бабка, первая жена Ивана III, была тверской княжной. Позднее Василий претендовал на западные районы, смежные с литовскими, причем притязания Василия псковичам не нравились потому, что Псков тяготел к Москве, но псковичи не видели такого тяготения у самого Василия в первые годы XVI в.

Еще одна черта Василия III – властолюбие. Оценивая княжение Василия III Ивановича, С.Ф. Платонов заметил, что он «наследовал властолюбие своего отца, но не имел его талантов». Оспаривая мнение насчет «талантов», A.A. Зимин вполне соглашался относительно «властолюбия». «Из хода острой придворной борьбы, – заключал автор, – он извлек для себя важные уроки. Главный из них тот, что за власть надо бороться». И далее: «Даже опричнина, это самое оригинальное из детищ Ивана IV, имела корни в мероприятиях Василия III. Именно в первой трети XVI в. дворовое войско (великокняжеская гвардия) начинает обособляться от общегосударственного. Даже поставление на престол Симеона Бекбу‑латовича (Иваном Грозным. – А.К.) имеет прецедент в попытке Василия III назначить себе наследником крещеного татарского царевича Петра».

Все верно. И было в истории так бессчетное количество раз. Только вывод должен быть иной: если Иван III за стремлением к власти не забывал государственные интересы, то у Василия III властолюбие всегда стояло на первом месте. Он готов был отдать Россию казанскому царевичу, лишь бы она не досталась кому‑нибудь из родных братьев. (И такая проблема встала уже в 1510 г. во время окончательного подчинения Пскова.) Еще лучше выразил суть понимания власти Василием III боярин Берсень‑Беклемишев: «Иван III любил встречу» (т.е. обсуждение, спор с ним), Василий же решал дела «запершись сам‑третей у постели». А государственные дела так, естественно, не решаются.

Первые «приказы» как элементы управленческой структуры в источниках упоминаются уже с начала княжения Василия III. Однако это просто иное название тех самых «путей», которые складывались в 80‑е гг. XV в. Можно предполагать и ограничение их функций именно задачами обеспечения не государственных интересов, а княжеской вотчины.

Заслуги Василия III обычно ассоциируются с тремя датами: присоединение Пскова в 1510 г., Смоленска в 1514 г. и Рязани в период 1516 – 1521 гг. Но надо иметь в виду, что Псков уже в конце XVb. признавал Ивана III «государем», постоянно обращался за помощью к Москве в противостоянии угрозам со стороны Ливонии и сепаратистским тенденциям новгородского боярства. Василий Иванович лишь распорядился вывезти из Пскова вечевой колокол и посадил в качестве постоянного управляющего московского наместника (их приглашали в город и ранее по определенным случаям). А это – достижение далеко не бесспорное. Псков в итоге в системе объединяющегося государства играл менее значимую роль, нежели ранее.

Возвращение Смоленска, буквально отданного Литве двумя предшествующими Василиями, – факт, безусловно, важный. Но и это лишь возврат к позициям, завоеванным еще во времена Дмитрия Донского и исправление беспринципных действий сына и внука великого деятеля Руси.

С Рязанью дело обстояло сложнее. В XIV в. именно рязанский князь Олег Иванович удерживал Смоленск в качестве княжества Северо‑Восточной Руси. После кончины в Рязани сестры Ивана III Анны (1501 г.) над Рязанским княжеством устанавливается фактический протекторат со стороны Москвы. Правившей в Рязани княгине Агриппине‑Аграфене (при малолетнем сыне Иване Васильевиче) Иван III дает указание, чтобы она «бабьем делом не отпиралась». Позднее ситуация осложнится. Та же Аграфена станет энергичным борцом за восстановление полной независимости Рязанского княжества, а сын ее будет добиваться возвращения на рязанский стол еще в середине 30‑х гг. XVI в., после кончины Василия III. И это будет связываться не столько с антимосковскими настроениями, сколько с неприятием системы организации власти, к которой изначально стремился Василий III. Иными словами, эти приобретения Василия III нарушали определенную гармонию «Земли» и «Власти», которая сохранялась при Иване III и за которую будет вестись борьба на протяжении двух веков.

Борьба в высших эшелонах власти всегда оставляла большие возможности для «инициативы мест». Но это не всегда укрепляло самоуправление, напротив, беззаконие (пусть и в феодальном смысле) «наверху» провоцирует и беззаконие наместников. Это обострение противоречий и в «верхах», и в «низах» углубляется в первой половине XVIв., подрывая основы государственной устойчивости. Ухудшение положения крестьянства в годы правления Василия III отмечается многими источниками, а прибывшего в Москву в 1518 г. Максима Грека нищета и забитость крестьян прямо‑таки поразила.

В политике Ивана III большое место отводилось косвенному влиянию на местные традиционные властные структуры. Он фактически контролировал ситуацию в Казани и на всех прилегающих к ней территориях, то меняя ханов и вождей, то направляя в эти районы воевод (задача которых также заключалась в замене одних местных правителей другими).

После вступления Василия III на великое княжение, казанский хан Мухаммед‑Эмин объявил о разрыве отношений с Москвой. Причиной в данном случае объявлялось обращение новой власти с только что низвергнутым Дмитрием‑внуком. И это «заступничество» лишний раз побуждает всю сложную коллизию увязывать с поворотом в политике Стефана IV: признанием зависимости от Османской империи, к которой теперь склоняются и все осколки Золотой Орды. «Аз, – пояснял Мухаммед‑Амин, – есми целовал роту за князя великого Дмитрея Ивановича, за внука великого князя, братство и любовь имети до дни живота нашего, и не хочю быти за великим князем Васильем Ивановичем. Великий князь Василей изменил братаничю своему великому князю Дмитрею, поймал его через крестное целованье. А яз, Магмет Амин, казанский царь, не рекся быти за великим князем Васильем Ивановичем, ни роты есмя пил, ни быти с ним не хощу». Это пересказ русской (Холмогорской) летописи, в чем отражается и позиция русских областей, прилегающих к Казанскому ханству. Но это и указание на действительную ситуацию, когда Казанское ханство, казалось бы, уже вполне вошедшее в состав Русского государства одно из важных его звеньев на Волго‑Бал‑тийском пути, теперь становится беспокойным пограничьем, каковым и останется еще на полвека.

Явно не ладились у Василия III отношения и с другим бывшим союзником Москвы – с крымским ханом. Если раньше набеги из Крыма шли хотя и на «русские» земли, но находящиеся под властью Литвы, с которой шли непримиримые войны за наследство Киевской Руси (о чем нередко с болью говорили русские летописцы), то теперь и подчиненные Москве территории подвергаются грабительским набегам. И это изменение политики тоже косвенным образам связывалось с изменением отношений с Волошской землей.

A.A. Зимин весьма обоснованно говорит о возможности и более худших перспектив. «Кто знает, – начинает он раздел об отношениях с Литвой, – как бы развернулись в дальнейшем события, если б судьба на этот раз не была благосклонной к великому государю всея Руси». Постановка вопроса для историка, конечно, не традиционна, но в данном случае не безосновательна. Главной «удачей» была кончина в 1506 г. литовского князя Александра Кази‑мировича, женатого на сестре Василия Елене. Василий III на фоне неудач на Востоке надеялся утвердиться на Западе и предложил свою кандидатуру в качестве Великого князя Литовского. Он рассылал послов и послания, но особого отклика они не получили. Представитель вроде бы русско‑литовской партии Михаил Львович Глинский и сам претендовал на великокняжеский стол. Но в Литве католицизм уже явно преобладал, и новым великим князем был избран брат Александра – Сигизмунд.

Внутренние противоречия в Литве, в том числе и в ее отношениях с Польшей, Ливонией и Священной Римской империей оставались, как обычно, сложными, запутанными и непредсказуемыми. Хотя претензии Василия III и не получили поддержки в православных областях Литвы, объективный выигрыш для Московской Руси в этом был. Коронация Сигизмунда была и актом противостояния Василию, и вызовом России (решение в 1507 г. начать войну с Москвой), с чем не могли смириться в русских областях Литвы. Вильно требовала возвращения под юрисдикцию Литвы земель, утерянных в 1500 – 1503 гг., но в этих землях не было желания возвращаться под власть безвластного или католически властного государства. В итоге поднималась фигура Михаила Львовича Глинского, человека, побывавшего на службе в разных странах, бывшего католиком, военачальником и Тевтонского ордена и Империи: обычная биография княжат и бояр XV в., выбитых из своей колеи. Увеличилась его роль и в Литве при Александре, а ко времени кончины князя он воспринимался уже в качестве его главного советника и преемника. И в 1508 г. началось восстание против Сигизмунда во главе с Михаилом Львовичем и в его поддержку.

Укрепившись в Турове, Глинский и его сопричастники принимали послов от Василия из Москвы и Менгли‑Гирея из Крыма (который обещал мятежнику Киев). Поскольку опереться они могли только на протестные православно‑русские силы, победили сторонники московской ориентации. За переход на службу Москве мятежникам было обещано оставить все города, которые они сумеют отобрать у Сигизмунда. На стороне мятежников находилось явное желание русских городов к объединению с исконно русскими землями. Но как раз это настроение мятежники и не стремились использовать. По разным генеалогиям Глинские были потомками татарских беглецов разгромленного Тохтамышем Мамая и с русско‑литовской почвой связей не имели. Как и все подобные «перемещенные лица», они были связаны со служебными «верхами», не пытаясь ни в коей мере проникнуться интересами «Земли». В итоге восстание Михаила Глинского всенародной поддержки не получило, тем более что он к ней и не обращался, и в 1508 г. он с братьями отъехал к Василию III, получив «в кормление» Малый Ярославец. Вместе с соучастниками они будут именоваться в русских источниках «литвой дворовой». Однако в политической жизни России они сыграют довольно значительную роль.

Иван III, ставивший задачу обеспечения служилых людей определенными наделами (из фонда государственных земель), под конец правления, по существу, отказался от решения этой задачи, уступив «села» иосифлянским монастырям. Далее борьба шла в основном между местными феодалами и монастырями стяжательского толка. Василий III долго уклонялся от разбора жалоб с той и другой стороны, но в конечном счете принял сторону иосифлян, обещавших поддержку личной власти великого князя. Именно это обстоятельство послужит уступкой властителей ‑ Василия III и его сына Ивана Грозного – действительным государственным интересам: созданию относительно постоянного и в рамках феодализма обеспеченного служилого сословия. Нестяжатели же, осуждая стяжателей, не получали поддержки из‑за осуждения власти, оторванной от «Земли», власти, существующей ради «Власти». Именно в иосифлянских посланиях все чаще мелькало обращение «царь» в качестве высшего воплощения неограниченной власти, и этот титул попал даже в дипломатический документ 1514г., исходивший из канцелярии Империи.

Дипломатический успех середины второго десятилетия XVT в. справедливо считается своеобразной вершиной правления не только Василия, но и его преемников: Священная Римская империя признавала за Москвой право и на Киев, и на прочие традиционно русские земли, оказавшиеся под властью Польши и Литвы. Конечно, у Империи были свои расчеты: в это время для Габсбургов (правящей династии Империи) главной задачей было остановить притязания Польши на земли Тевтонского ордена и прилегающих к Империи территорий, а также разрушить намечавшийся польско‑турецкий союз. Позднее, в 1517 и 1526 гг. Москву посетит имперский посол С. Герберштейн и оставит ценные записи о России вообще и придворном церемониале (с восточным акцентом) в частности.

Определенную помощь Россия получала также от некоторых балтийских стран, в частности Дании. А нуждалась Россия прежде всего в технической подготовке. Набеги крымских татар требовали создания цепи укрепленных городов и поселений по южным рубежам, а предстоящая большая война за русские города с Польшей и Литвой требовала специалистов в области фортификации. Создание защитных полос от набегов крымских татар будет начато в 20 – 30‑е гг. XVI столетия.

Противостояние с Литвой и Польшей не прекращалось на протяжении всего княжения Василия Ивановича, тем более что в Литву норовили сбежать даже братья великого князя. Узловой проблемой на данном этапе было возвращение Смоленска. В 1512 г. Сигизмунд подверг заточению овдовевшую сестру Василия – Елену, где она вскоре и скончалась. Разрыв отношений стал неизбежным. Но несколько походов под Смоленск оказались неудачными: не хватало и техники (артиллерии), и умения брать хорошо укрепленные крепости. Империя решила морально поддержать Москву, направив упомянутое выше посольство. Определенную роль это сыграло: в 1514 г. Смоленск наконец был взят. В походе на Смоленск участвовало огромное по тем временам войско (по некоторым сведениям до 80 тысяч человек), оснащенное почти

300 орудиями, и возглавляли войско сам великий князь с братьями Юрием и Семеном. Активную роль играл и Михаил Глинский, рассчитывавший получить воеводство в этом городе. Но он его так и не получил. При продвижении войска в глубь Литовского княжества он замыслил измену. Изменник был схвачен и отправлен в заточение. Но неудовлетворенность честолюбия и корыстолюбия распространилась и на других воевод. Под Оршей русское войско потерпело поражение. Развить успех, достигнутый под Смоленском, не удалось.

Следует отметить, что при взятии Смоленска сыграли значительную роль обещания, которые давались и самим смолянам, и находившимся в городе наемникам. Те и другие получали значительные льготы и свободу выбора, причем провозглашалось, что льгот будет больше, чем горожане имели при Сигизмунде. Это во многом предопределило решение горожан, да и значительного числа наемников перейти на сторону московского князя, открыть ворота города. Наемникам, пожелавшим покинуть город, выдавались на дорогу определенные суммы денег (кое‑кто из них будет обвинен Сигизмундом в измене).

Между тем внешнеполитические отношения все более обострялись. В 1521 г. произошел переворот в Казани, и промосков‑ские силы были отстранены от влияния на политические и иные дела. Казань обратилась за помощью к крымскому хану Мухаммед‑Гирею, который и организовал стремительный поход на московские земли, причем татарская конница легко переправилась через Оку и почти без противодействия с русской стороны разорила Подмосковье, а сам князь бежал из Москвы в сторону Волоколамска и, по рассказам современников, спрятался в стоге сена. В Крым был уведен огромный полон. Более чем полвека Россия не знала таких поражений и таких разорений. Естественно, что в обществе назревало недовольство «царем» и его ближайшим окружением, причем сталкивались вновь провизантийские и антивизантийские настроения.

Громким политическим событием, расколовшим русское общество, явился развод Василия III с первой женой Соломонией Сабуровой и женитьба его на племяннице Михаила Глинского, Елене Глинской (в 1525 г.). Формальным поводом для расторжения брака явилось «бесплодие» Соломонии. В литературе высказывалось мнение, что бесплодным был великий князь и соответственно дети от Елены Глинской не могли быть его. С. Герберштейн отметил слух, по которому у Соломонии вскоре после развода родился сын. Но преобладает мнение, что была лишь имитация появления на свет сына Василия и Соломонии.

Браку предшествовало «дело» Максима Грека и боярина Берсе‑ня‑Беклемишева. Максим Грек прибыл в 1518 г. в Москву с двумя помощниками для перевода или исправления переводов книг Священного Писания на церковно‑славянский язык. Человек весьма неоднозначной репутации, он всюду отличался высокой активностью, и в данной обстановке он также скоро включился в разгоравшуюся вокруг великокняжеского двора борьбу. Он сблизился с «нестяжателями» и стремился подкрепить их аргументы практикой монастырей «Святой Горы» Афона. В результате именно Максим Грек с частью русских бояр оказался противником развода великого князя, и церковный собор 1525 г. обвинял Максима Грека в разного рода отступлениях и нарушениях. Обвинения шли и по светской линии, и по церковной (со стороны митрополита Даниила). Два грека – Максим и Савва были сосланы в Иосифо‑Волоколамский монастырь, фактически под надзор со стороны их главных противников – иосифлян. Берсеню‑Беклемишеву «на Москве‑реке» отрубили голову, а митрополичьему служителю «крестовому дьяку» Федору Жареному вырезали язык, предварительно подвергнув его «торговой казни» (он мог бы и избежать наказания, если бы согласился доносить на Максима Грека). Другие обвиняемые были отправлены в монастыри и темницы. Главная борьба разворачивалась, естественно, из‑за оттеснения старого московского боярства «литовцами». Именно в этой обстановке в 1527 г. «из нятства» был освобожден Михаил Глинский, и при дворе в целом располагается теперь иная «команда».

Продолжение «дела» Максима Грека будет в 1531 г. на иосиф‑лянском соборе, где во главу угла будет положено право монастырей владеть селами. Главным же обвиняемым в этом случае будет князь‑инок, борец за традиции нестяжательства монастырей, Вас‑сиан Патрикеев, а Максим Грек будет проходить в качестве его единомышленника. Максима, в частности, будут обвинять в неуважении к прежним русским святым, начиная с митрополитов Петра и Алексия. Главным обвинителем вновь выступил митрополит Даниил. В итоге Максим был сослан в Тверь, а Вассиан Патрикеев в Иосифо‑Волоколамский монастырь.

Василий III никак не хотел делить власть и земли со своими братьями ‑ Дмитрием и позднее Юрием Дмитровским. Больше близости было с братом Андреем Старицким, но все‑таки только в противостоянии с другими братьями. Рождение в 1530 г. сына Ивана вроде бы обеспечивало единодержавие и возможность отодвинуть на обочину иных претендентов. Но оставались разговоры о реальном или мнимом сыне Соломонии Юрии, а также разговоры о том, почему первенец появился лишь после пяти лет брака с Еленой Глинской. Фигура И.Ф. Телепнева‑Овчины‑Оболенского как фаворита великой княгини была у всех на виду и при жизни великого князя, а после его смерти он стал и фактическим правителем при регентше Елене Глинской.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.

Обновлено (28.03.2020 23:12)

 
Интересная статья? Поделись ей с другими:
Икона дня

Донская икона Божией Матери

Войсковая икона Союза казаков России

Преподобный Иосиф Волоцкий

"Русская земля ныне благочестием всех одоле"

Наши друзья

 

 

Милицейское братство имени Генерала армии Щелокова НА

Статистика
Просмотры материалов : 4442008