Главная Книги Книги по истории России ИСТОРИЯ РОССИИ С ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН ДО 1618 г.

УЧЕБНИК ДЛЯ ВУЗОВ

А.Г. Кузьмин


ИСТОРИЯ РОССИИ С ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН ДО 1618 г.

КНИГА ВТОРАЯ

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Под общей редакцией доктора исторических наук, профессора Л, Ф. Киселева

Рекомендовано Министерством образования и науки Российской Федерации в качестве учебника для студентов высших учебных заведений

Москва

 

УДК 94(47) (075.8) ББК 63.3(2)я73 К89

ГЛАВА XXI. Национально‑освободительная борьба русского народа и подъем земских учреждений в годы Смутного времени*

* Глава написана В.А. Волковым.

§1. ЗЕМСКОЕ ОСВОБОДИТЕЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ

Московское боярское правительство предало собственную страну, пригласив на трон польского королевича и впустив в столицу государства польские войска.

В этих условиях важную роль в спасении государства сыграла Русская Православная Церковь и патриарх Гермоген. Гермо‑ген не только отказался сотрудничать с интервентами, но и всячески побуждал русский народ к организации сопротивления. С декабря 1610 г. он стал рассылать грамоты по городам с призывом подняться против «литовских людей», а также «разрешил» (т.е. освободил) русских людей от присяги королевичу Владиславу. Таким образом, всенародная война против польских интервентов в глазах народа приобрела легитимный, законный характер. И не случайно, что поляки были уверены: восстание ‑дело рук патриарха. Об этом сообщали Маскевич, гетман Жол‑кевский, а также ряд русских источников. И в дальнейшем народное движение по созданию ополчений совершалось «по благословению» патриарха Гермогена. Так, грамота Прокопия Ляпунова в Нижний Новгород от 31 января 1611 г. прямо призывает идти к Москве «по благословению» патриарха Гермогена и Совету всей земли. Именно эта формулировка ‑ «по благословению патриарха» – и прижилась в посланиях времени Первого ополчения – грамотах городов. А в некоторых случаях патриаршее «благословение» заменило «государев царев и великого князя указ» (в частности, по «благословению» патриарха стали выдаваться казенные подорожные). Глава церкви служил примером в стоянии за православную веру, которому должны были последовать все православные христиане. А сам Гермоген стал знаменем восстания и духовным лидером ополчения.

Поляки жестко отреагировали на стойкость патриарха. С начала 1611 г. он уже находился под домашним арестом на патриаршем подворье, в марте его заточили под стражу на Кирилловом подворье в Московском Кремле. Осенью 1611г. Гермогена заточили в подземную тюрьму Чудова монастыря, где его стали «морити гладом и умориша его голодною смертию». Патриарх Гермоген преставился 17 февраля 1612 г. и был погребен в Чудовом монастыре в Москве.

После смерти Гермогена местоблюстителем патриаршего престола отложившиеся от поляков города считали митрополита Казанского Ефрема, который стал одним из организаторов поддержки Второго ополчения. Ефрем использовал ресурсы подвластной ему Казанской епархии, в которой он оставался «почти единственным авторитетным лицом и в церковной и в гражданской области», и призывал к этому остальных иерархов церкви и все города.

В целом во время Первого и Второго ополчений центральной властью на местах считались церковные иерархи с Освященными соборами: они выполняли функции глав местных правительств. Именно им в первую очередь адресовались грамоты, содержащие отчеты о действиях Первого и Второго ополчений и положения в стране, просьбы о присылке денег для жалованья и сбора ратных людей. Большое влияние на организацию и действия ополчений сыграли воззвания братии Троицкого монастыря во главе с архимандритом Дионисием и келарем Авраамием Палицыным. Грамоты также призывали присылать ратных людей и денежную казну на помощь воеводам, соединившимся для освобождения Москвы от поляков.

И в этих условиях на спасение родной земли от иноземного завоевания поднялась сама «Земля» – по всей России стало складываться земское освободительное движение.

В специфических условиях Смутного времени земское освободительное движение приобретало различные организационные формы на землях, занятых крупными соединениями польско‑литовских войск и в тех городах и уездах, которые выступили против пропольской политики московского правительства. Безусловно, фактор присутствия на значительной части русской территории отрядов иноземцев оказывал определяющее значение на характер и масштабы борьбы в этих местах с интервенцией и интервентами. Населяющие их русские люди шире использовали методы партизанской войны (тактику засад и налетов), сплачивались в отряды так называемых «шишей», военная организация которых напоминала казацкую. О действиях «шишей» против поляков сохранились любопытные сообщения в дневнике Самуила Маскевича, служившего в гарнизоне Кремля и принимавшего участие в походах интервентов за провиантом в Рогачево и на Волгу. «Москвитяне («шиши». – В.В.) нас стерегли, – писал Маскевич, – узнав через лазутчиков, что товарищи разъехались в коло, и что мы стоим без стражи, они нагрянули на нас среди белого дня, частию на конях, частию на лыжах...» Ниже он добавляет: «Едва отошли мы на милю или на две от гетманского лагеря, напали на нас шиши и без труда одержали победу: ибо находившиеся при возах наших москвитяне тотчас передались к своим; а другие загородили путь повозками...» В примечаниях Н.Г. Устрялова к этому изданию «Дневника» Самуила Маскевича о «шишах» сказано, что это – «вольница, не признающая ничьего начальства, кроме своих атаманов». Мнение это представляется ошибочным. «Шишами» становились в основном крестьяне разоренных поляками русских сел и деревень, испытывающие вполне понятную ненависть ко всякому иноземцу. Организация же повстанческих сил, подобная казачьей, была отличительной особенностью всех народных движений XVIIв.

Иначе складывалась обстановка в той части страны, где с самого начала власть правительства королевича Владислава носила чисто номинальный характер. Здесь началось формирование местных ратных сил, призванных освободить от поляков столицу Русского государства – Москву. Высшая форма проявления освободительного народного движения в Смутное время – земское ополчение. Осознание значительной частью населения страны необходимости ведения жестокой, бескомпромиссной борьбы с польской угрозой вылилось в мобилизацию всех имеющихся наличных средств и сил для отпора агрессии. Вместе с тем отсутствие единого политического (правительственного) центра осложняло эту задачу. Обстановка требовала скорейшего объединения разрозненных очагов сопротивления натиску внешнего врага. К 1611 г. центр освободительной борьбы перемещается с Севера страны в Рязанские земли. Значительное распространение получает практика прямых сношений между городами, не признавшими правительства польского королевича Владислава. Выражением ее стала посылка и пересылка «прочетных» грамот, авторы которых, изображая бедственное состояние Московского государства, призывали, восставшие на поляков города, составить земское ополчение для скорейшего «очищения» от врага и Москвы, и всей Русской земли. На основе взаимных договоренностей в этих городах и начали формироваться земские рати.

В феврале 1611г. земские рати двинулись к Москве. Об организации власти в них, из‑за крайней скудости дошедших до нас сведений, можно судить лишь с известной долей предположения. Во главе сформированных в различных городах и уездах Московского государства местных ополчений стояли земские воеводы, при которых, видимо, существовали своего рода полковые канцелярии, ведавшие сбором денег и различных припасов для обеспечения ратных людей. Так, известно, что 29 февраля 1611г. войсковой подьячий одного из местных ополчений Василий Луговинин получил в «земскую казну» деньги с кабацкого целовальника из г. Шуи. В то же время вполне вероятным представляется наличие во многих, если не во всех земских ратях органов, аналогичных «Совету всей земли», существовавшему в Рязанском ополчении задолго до его прихода к Москве (по крайней мере, с 4 марта 1611 г.).

В начале марта 1611 г. основные силы земских ополчений собрались в трех сборных пунктах – Рязани, Серпухове и Коломне. Наиболее организованным было Рязанское ополчение, – настоящее войско, с многочисленной артиллерией («нарядом») и «гуляй‑городом». Возглавлял его признанный вождь и воевода думный дворянин Прокопий Петрович Ляпунов (ум. 1611 г.). Он заключил союз с «боярами» из распавшегося лагеря Лжедмитрия II – Д.Т Трубецким и И.М. Заруцким, послал посольство стряпчего И.И. Биркина в Нижний Новгород поднимать жителей Среднего Поволжья на борьбу с поляками, пытался нейтрализовать или привлечь на свою сторону еще одного видного «тушинца» – гетмана Я. Сапегу, предводителя польских наемников в войске Лжедмитрия П. Кроме Рязанского ополчения (в которое влились и отряды с Северской Украины), под Москву шли отряды из Владимира, Нижнего Новгорода, Мурома, Ярославля, Переяславля‑Залесского, Углича, Суздаля, Вологды, Галича, Костромы и Романова (Романова‑Борисоглебска). К Владимирскому и Суздальскому ополчению присоединились отряды волжских казаков и черкасов (днепровских казаков), возвращавшихся из‑под Пскова. Союзник П.П. Ляпунова, князь Д. Г. Трубецкой, привел к столице остатки «тушинского» войска из Калуги, атаман И.М. Заруцкий, пожалованный Лжедмитрием II боярским чином, – из Тулы.

К Москве ополчения пришли в конце марта – начале апреля 1611г. Первые отряды прибыли в столицу 19 марта, приняв активное участие в начавшемся в городе восстании против интервентов, подавленном ими с невероятной жестокостью. 24 – 25 марта к Симонову монастырю с казаками и Суздальским ополчением подошел атаман, бывший «тушинский стольник» А.З. Просовецкий. Сюда же, вслед за суздальцами, прибыли отряды И. Еропкина и серпуховского воеводы Ф.К. Плещеева, а вслед за ними 27 марта 1611 г. из Рязани «с большим и многочисленным войском» пришел сам Прокопий Ляпунов. Один за другим подходили к сожженной поляками русской столице отряды из замосковных верхневолжских городов. Сбор ратных сил под Москвой закончился 1 апреля 1611 г. Началась длительная и трудная осада.

§2. ПЕРВОЕ ЗЕМСКОЕ ОПОЛЧЕНИЕ

Земские рати, собравшиеся под Москвой весной 1611 г. и объединившиеся в новое военно‑политическое образование, получили в историографии именование «Первое ополчение». В Первом ополчении прочное единство, необходимое для успешного ведения освободительной войны с поляками, поначалу отсутствовало. Разногласия в среде ополченцев были порождены социальной разнородностью самого освободительного движения. И недаром у стен сожженной врагом столицы ополчения расположились в нескольких, враждебно настроенных по отношению друг к другу лагерях – «таборах» (у Яузских, Покровских, Сретенских, Тверских ворот Белого города и против Воронцовского поля). Но мощным объединительным стимулом было общее стремление различных политических и социальных группировок земского освободительного движения к скорейшему освобождению «царственного града» Москвы от засевших в ней поляков и «русских воров‑изменников».

Важнейшим условием успешной борьбы с интервенцией было объединение земских сил, координация действий местных ополчений и отрядов, централизованное снабжение их необходимым довольствием и припасами. Уже тогда многие воеводы и атаманы, служилые люди и казаки сознавали, что для исполнения этих целей, для политического и хозяйственного управления страной, нужно создать государственный аппарат, который был бы способен взять на себя функции центрального правительства. Такой орган возник в Первом ополчении после занятия 7 апреля 1611 г. Белого города и получил именование «Совет всей земли» – высший орган власти на всей освобожденной от интервентов территории, единый руководящий центр освободительного движения в стране. Были избраны и «начальники» земской рати – П. П. Ляпунов, князь Д.Т. Трубецкой и И.М. Заруцкий. Инициатива создания «Совета», видимо, принадлежала П.П. Ляпунову. Прообраз «Совета», по некоторым сведениям, существовал в Рязанском ополчении еще до прихода его к Москве в начале марта 1611г. (первое дошедшее до нас упоминание о «Совете всей земли» Рязанского ополчения, содержится во ввозной грамоте П.П. Ляпунова от 4 марта 1611г., давшего «по совету всей земли» веневское поместье А. и С. Крюковым и С. Зыбину).

Спустя три месяца, в конце июня 1611 г. произошла коренная реорганизация сложившейся в «таборах» политической власти. Выступившие против участившихся случаев произвола ополченских властей ратные люди и казаки подали Ляпунову, Заруцкому и Трубецкому челобитную, потребовав от своих «начальников» детальной регламентации и упорядочения деятельности земского правительства, ополченского «Совета всей земли» и сложившейся в «таборах» приказной администрации. Выработанный на основе этих требований и одобренный всем ополчением 30 июня 1611г. «Приговор» подтвердил и оформил сословно‑представительную организацию власти и порядок управления страной.

В «Приговоре» 30 июня 1611 г. косвенно перечисляется состав общеземского принявшего его представительного органа, т.е. круг лиц, принявших участие в разработке этого документа. В нем упоминаются: царевичи (татарские. – В.В.) и бояре, окольничие и чашники, стольники и дворяне, стряпчие и жильцы, приказные люди и дети боярские, князья и мурзы, атаманы и казаки, а также служилые и дворовые люди. Особо стоят подписи представителей 25 городов, участвовавших в деятельности подмосковного «Совета всей земли», в том числе таких важнейших, как Ярославль, Смоленск, Нижний Новгород, Ростов, Архангельск, Вологда и др. Отметив этот факт, Л.В. Черепнин высказал предположение, что данное представительство было выделено из состава участников Первого ополчения. Подобное объяснение представляется ошибочным: в число упоминаемых 25 городов, чьи выборные участвовали в деятельности подмосковного «Совета всей земли», не вошли представители Рязани, Углича и Суздаля ‑ городов, пославших свои ополчения еще в марте ‑ апреле 1611 г. И если в отношении Суздальской рати еще возможны какие‑либо сомнения – посланное из этого города ополчение состояло, видимо, в большинстве своем из казачьего отряда братьев Просовецких, то в отношении Рязани, выславшей к Москве большое земское войско, во главе с одним из главных ополченских воевод – П.П. Ляпуновым, сомневаться не приходится – в случае формирования общеземского представительного органа по принципу, предположенному Л. В. Че‑репниным, представители Рязани не могли не войти в его состав.

Это объяснение, на наш взгляд, указывает на действительное наличие в «Совете всей земли» Первого ополчения «делегатов», всех упоминаемых в земском «Приговоре» городов.

Текст «Приговора» 30 июня 1611 г. состоит из преамбулы и 24 статей, важнейшими из которых можно считать статьи, определяющие государственное устройство России, а также статьи, регулировавшие поземельные отношения, определявшие правовой статус служилых людей, владевших вотчинами и поместьями. Исследователи, изучавшие текст «Приговора», отмечают, что этот документ был выработан прежде всего в интересах провинциального, городового дворянства, чьи представители оказались в большинстве на соборных заседаниях, происходивших в подмосковном лагере ополчения в июне 1611г.

Во главе ополчения с 30 июня 1611г. встало реорганизованное на основе «Приговора» временное земское правительство – своеобразный триумвират П.П. Ляпунова, И.М. Заруцкого и Д.Т Трубецкого, избранных «начальниками» еще в апреле 1611 г. Однако статьями «Приговора» права и привилегии триумвиров были существенно ограничены. «Бояре и воеводы», обязанные «будучи в правительстве, земскими и всякими ратными делами промышля‑ти», в своих действиях контролировались избравшим их «Советом всей земли». При общем стремлении ратников Первого ополчения восстановить разрушенную русскую государственность именно в таком виде, «как было при прежних российских прирожденных государех», условия и обстоятельства Смутного времени вынуждали составителей «Приговора» в ряде случаев существенно изменять сложившиеся в Московском государстве традиции взаимоотношения власти и соборного большинства. Так, «избранных всею землею для всяких земских и ратных дел в правительство» вождей ополчения, в случае обнаружения их несоответствия своему высокому положению «Совету всей земли», было «вольно... переменити и в то место выбрати иных... хто будет болию к земскому делу пригодится».

Детально оговаривалось в «Приговоре» устройство центрального административного аппарата. В ополчении были организованы Разрядный, Поместный, Земский и ряд других приказов (Большой Приход, Дворец, четверти, Разбойный приказ), деятельность которых также контролировалась «Советом всей земли». «Приговором» предусматривались определенные изменения и в сложившемся к этому времени местном управлении. С «приставства» из городов, дворовых сел и черных волостей снимались бывшие там атаманы и казаки, вместо которых назначались «дворяне добрые». Большинство исследователей делало на основании этой статьи «Приговора» вывод о всемерном и сознательном ослаблении дворянским большинством ополчения позиций своих весьма ненадежных соратников по освободительной борьбе. Между тем в стороне осталось важное обстоятельство, проливающее свет на истинную подоплеку продекларированного в «Приговоре» свода атаманов и казаков с «приставства» – замене подлежали не только они, но и все годные к ратной службе воеводы‑дворяне. Так, в ст. 15 «Приговора» говорится: «А которые дворяне и дети боярские посланные по городом в воеводы и на всякие посылки в збор, а на службе им быти мочно, и тех из городов и из посылок переменить и велети им быти в полки тот час, а на их место послать дворян сверстных и раненых, которым на службе быти не мочно».

Значительное расширение территории, находящейся в воеводском управлении, произошло в России с 1604 г. Новая система местного управления появляется в Московском государстве еще во второй половине XVI в. наряду с введением в уездах и волостях губных и земских учреждений. Однако первоначально воеводы посылались лишь в пограничные уезды, где необходимо было усилить военно‑административную власть, напрямую подчиненную правительству. Во внутренние же уезды воевод начали назначать именно в Смутное время в связи с резким обострением социальной борьбы в стране и началом польско‑литовской, а затем и шведской интервенции. Будучи специальными представителями московского правительства на местах, они сосредоточили в своих руках административные, судебные, полицейские функции, подчинили себе деятельность губных старост, ведавших делами, связанными с разбоями, убийствами, грабежами и воровством. Наблюдая этот процесс со стороны, без учета конкретно‑исторической обстановки, сложившейся в стране в начале XVTI в., можно было бы сделать вывод о дальнейшей и весьма значительной централизации местного управления, о существенном ослаблении системы земского и губного самоуправления, ограничении и сведении на нет их политической деятельности. Тем не менее в начале XVII в. учреждение в стране воеводского управления свидетельствовало скорее об обратном: не об усилении начал государственного централизма в местном управлении, а о реальном их ослаблении. Роль городовых воевод в организации власти на местах нельзя переоценивать, в Смутное время они зачастую лишь номинально возглавляли управление в том или ином городе и уезде. Очень часто воеводы или входили в общесословные городовые советы (как в Нижнем Новгороде), или дублировали деятельность органов местного общесословного управления. Подтверждением этому служит сложившаяся в Курмыше практика одновременной посылки идентичных по содержанию отписок воеводе и «дворянам и детям боярским, и всяким служилым людям, и земским старостам, и целовальникам, и всем посадским людям, и волостным крестьянам». В таких условиях курмышане смогли запретить новоназна‑ченному в их город воеводе Жедринскому «без земского совета» въезжать в Курмыш. Характерен и отмеченный выше факт нахождения во многих городах «на приставстве» казачьих атаманов и даже простых казаков. Известное решение «Совета всей земли» Первого ополчения о повсеместной замене таких «воевод» негодными к ратной службе «дворянами добрыми» не выполнялось. То, что подобная ситуация в Смутное время не была исключением, подтверждают и более ранние грамоты (датированные октябрем 1611 г.), направленные руководителями Первого ополчения Д.Т. Трубецким и И.М.Заруцким в Путивль, одна – к местному воеводе, другая аналогичная по содержанию – «к воеводе... гостем и посадским земским старостам, и целовальникам, и сотским, и пятидесятским, и десятским, и всем посадским лутшим и середним, и молотчим».

«Приговор» 30 июня 1611 г., несомненно, сыграл важную роль в упрочении в освободительном движении объединительной тенденции, однако и после его принятия в подмосковном лагере сохранялись серьезные противоречия. Особое недовольство в «таборах» вызывали антиказацкие мероприятия Прокопия Ляпунова и внешнеполитическая ориентация ополченского правительства на Швецию, с которой велись переговоры о возможном избрании на российский престол одного из двух шведских принцев – Густава‑Адольфа или Карла‑Филиппа. Компромиссное соглашение, заключенное между различными группировками движения в июне 1611 г., воплотившее в себе объединительные тенденции, оказалось недолговечным. Уже в конце июля произошло открытое столкновение конфликтующих сторон, в котором у Ляпунова не оказалось надежной опоры. Назревавшим в ополченской (точнее, казачьей) среде конфликтом не преминули воспользоваться осажденные в Кремле и Китай‑городе поляки. Им удалось спровоцировать радикально настроенную часть «таборов» на открытое выступление против Ляпунова. Вызванный 22 июля в казачий круг, вождь ополчения был зарублен казачьим атаманом Сергеем Карамышевым, репрессиям подверглись и его сторонники.

Несмотря на последовавший после этих событий отъезд из подмосковного лагеря части служилых людей замосковных городов, авторитет «Совета всей земли» Первого ополчения продолжал сохраняться на всей освобожденной от интервентов территории вплоть до 2 марта 1612 г., т.е. до дня присяги ополченцев из «таборов» объявившемуся в Пскове новому самозванцу – Лже‑дмитрию III. Продолжал функционировать и созданный в июне 1611г. аппарат центрального управления. Современники отмечали, что «Разряд и Поместный приказ, и Печатной, и иные приказы под Москвою были и в Поместном приказе и в иных приказах сидели дьяки и подьячие, и с волостей на казаков кормы сбирали». Приказная администрация занимала особое положение в Первом ополчении и весной – летом, и осенью – зимой 1611 г. Число дьяков, находившихся в земском лагере под Москвой, достигало в отдельные периоды 25–30 человек; из них 6 были думными дьяками. Их роль в сложившейся в «таборах» политической организации отнюдь не сводились к деятельности в ополченских приказах; дьяки принимали активнейшее участие в выработке правительственного курса подмосковного «Совета всей земли». При этом следует учесть, что в Нижегородском ополчении К. Минина и Д.М. Пожарского приказных дельцов оказалось гораздо меньше, а их политическое влияние было ничтожно. Все это время Первое ополчение и его руководители получали полное признание и поддержку Троице‑Сергиевой обители – весьма авторитетного в русском обществе вдохновителя борьбы с польскими интервентами и католической опасностью. Однако нельзя не отметить и того, что после гибели Прокопия Ляпунова роль и значение ополченского «Совета всей земли» изменяется. Хотя он и не теряет своего статуса верховного распорядительного органа, но в практической деятельности решающее значение отводится теперь «приговору бояр», а не «приговору всей земли». Неизмеримо усиливаются в ополчении и в «Совете всей земли» позиции И.М. Заруцкого. Ни в одном из исследований, посвященных политической истории России эпохи Смутного времени, не отмечен очень важный и примечательный факт – в сентябре 1611 г. шенкурские тиуны рассылали по станам наказную память о выборе заказных старост по единоличному «указу государя нашего боярина Ивана Мартыновича [Заруцкого]». Падение авторитета подмосковного правительственного центра, а с ним и влияния одного из его руководителей – «боярина» Ивана Заруцкого произошло позднее, после организации Нижегородского ополчения, вожди которого называли его одним из главных «заводчиков казачьего воровства», всячески обличая старого болотниковца и «тушинца» в рассылаемых по стране грамотах.

Вышесказанное подтверждает правоту историков, которые оспаривали утверждение о произошедшем в конце июля развале центральной власти, сложившейся в Первом ополчении под Москвой после 30 июня 1611 г. Вместе с тем нельзя отрицать и того, что произошедшее в земском лагере 22 июля выступление радикально настроенного по отношению к действиям Ляпунова казачества, вело к неминуемому расколу разнородного по своему составу освободительного движения. В нем зарождается и крепнет оппозиционное течение, изначально если и не враждебное правительству Трубецкого и Заруцкого, то с подозрением относящегося к «казачьему воровству». Зажиточная часть посадского населения северорусских и поволжских городов, разоренное Смутой дворянство воспринимали перемены, произошедшие в земском лагере после гибели Прокопия Ляпунова именно как новое «воровство» вчерашних болотниковцев и «тушинцев». Возникшим во многих городах и уездах недоверием к казакам не преминули воспользоваться находившиеся в Москве польские интервенты и русские изменники. В рассылаемых по стране грамотах (в Кострому, Ярославль, Переяславль‑Залесский) они натравливали посадских людей на казаков, запугивали горожан новой вспышкой междоусобной войны. Вот как изображали происходившие в «таборах» события служившие полякам московские думцы: «...Которой был большой завотца Прокофей Ляпунов, от которого большая крестьянская кровь началась литися и Московское государство До конца пустошитися, и того те воры, которые с ним были в том воровском заводе, Ивашка Заруцкой с товарыщи убили, и тело его держали собакам на снеденье на площеди 3 дни; и вы видите, за его к государю (королевичу Владиславу. – В.В.) крестное преступленье и за зачатие невинные крестьянские крови какову месть ему Бог воздал по его делом от его же воровских товарыщей, и совет их всуе стал. И ныне князь Дмитрей Трубетцкой да Иван Заруцкой с товарыщи стоят под Москвою на большое крестьянское кровопролитье, и Московскому государству и городом всем на конечное разоренье, а не на покой крестьянской и беспрестани ездя по городом от них ис табор ис‑под Москвы, казаки грабят и розбивают и невинную кровь крестьянскую проливают...»

Определенную роль в падении авторитета подмосковного правительства, помимо «казачьего воровства» и подстрекательств московских изменников, сыграла и бесплодность двухгодичной осады Москвы отрядами Первого ополчения. Затягивание же борьбы с интервенцией чревато было гибельными последствиями для страны и всего освободительного движения. Недовольные во всех неудачах винили руководителей «таборов» и искали выход в создании нового земского ополчения, вожди которого, подобно Ляпунову, могли бы держать под контролем подмосковное казачество – политически нестабильную, но именно ту часть русского общества, от участия или неучастия которой в освободительной борьбе зависел в немалой степени успех земского дела под Москвой.

 

§3. ВТОРОЕ ЗЕМСКОЕ ОПОЛЧЕНИЕ

 

 

Новый этап в истории освободительной борьбы русского народа с польско‑литовской интервенцией в начале XVII в. был связан с начавшейся в октябре–ноябре 1611г. организацией в Нижнем Новгороде нового ополчения, которое в историографии стало называться Вторым ополчением или Нижегородским ополчением. Во главе Второго ополчения оказались выборные вожди – воевода князь Дмитрий Михайлович Пожарский (1578–1642) и земской староста Кузьма Минин (ум. 1616 г.), бывший начальник «в то время судных дел во братии своей рекше посадских людей в Нижнем Новеграде».

С 1608 г. самоуправление в Нижнем Новгороде, как и во многих других русских городах, не ограничивалось посадским. Осенью этого года в Нижнем был создан общесословный орган местного управления – городовой совет. Первое упоминание о существовании совета приводится в отписке архимандрита нижегородского Вознесенского монастыря Иоиля игумену Лухов‑ской пустыни Ионе: «Да ноября же в 21 день писали мы, я архимандрит Иоиль, игумены и протопопы, и попы и диаконы всего освященного собору и церковного причета, и воеводы князь Александр Ондреевич Репнин, Ондрей Семенович Алябьев, диак Василий Семенов, и дворяне и дети боярские, и старосты и целовальники, и все земские люди, и литва, и немцы, и всякие иноземцы, и стрелцы, с нижегородцем с посадским человеком с Петрушкою Макаровым с Шишкою, чтобы хрестьянская неповинная кровь не лилась, а были бы балахоньцы («заворовавшие» по терминологии того времени жители Балахны. – В.В.) и всякие люди, по прежнему во единой мысли с нижегородцы...» Подробное перечисление представителей нижегородского населения, наряду с местными воеводами, принявшими участие в составлении цитированной грамоты, и позволяет сделать вывод о создании в городе именно общесословного совета, ибо подобное представительство в масштабах всего государства признается неоспоримым свидетельством созыва Земского собора. Решения Нижегородского городового совета были обязательны для всех горожан, в том числе и для входивших в его состав местных воевод, действия которых строго контролировались. Осенью 1611г. совет (иначе «нижегородские власти») собирался на воеводском дворе. В это время в него входили архимандрит Печерскогомонастыря Феодосии, спасский протопоп Савва, «да иные попы», стряпчий И.И. Биркин, Дьяк В. Юдин, нижегородские «дворяне и дети боярские, и головы, и старосты, от них же и Кузьма Минин».

Именно осенью 1611г. Нижний Новгород становится организационно‑политическим центром борьбы с интервенцией. Причиной тому стали изменения, произошедшие в земском освободительном движении после смерти П.П. Ляпунова и кажущееся бездействие отрядов Трубецкого, Заруцкого и Просовецкого под стенами Москвы. Поэтому ряд поволжских, а затем и многие северорусские города приняли участие в формировании нового ополчения, противопоставив его безуспешно осаждавшим Москву казакам и ополченцам из «таборов». Нижегородский городовой совет отказался от сотрудничества с продолжавшим существовать под Москвой правительственным центром. Различия же между ополчениями предопределены были прежде всего неоднородностью самого освободительного движения, распавшегося впоследствии на два самостоятельных течения. Но одновременно Нижегородский совет взял курс на создание политической организации, тождественной существовавшей в Первом ополчении и весной‑летом, и осенью–зимой 1611 г. В феврале 1612 г. в Нижнем Новгороде, при формирующемся новом ополчении уже существовал и действовал свой Нижегородский «Совет всей земли», делопроизводством которого заведовал бывший нижегородский дьяк Василий Юдин.

Первый, подготовительный период в истории Нижегородского ополчения, начало которого совпадает со знаменитой речью‑призывом Кузьмы Минина к землякам, закончился в ноябре 1611г. К этому времени был начат сбор денежных средств с населения, подтвержденный приговором «всего града за руками», было избрано руководство ополчения: «стольник и воевода» князь Д.М. Пожарский, «выборный от всей земли человек» К. Минин (сложивший с себя обязанности нижегородского земского старосты), второй воевода И.И. Биркин, дьяк В. Юдин. Тогда же пришли в Нижний Новгород отряды смолян, дорогобужан и вязми‑чей – служилых людей из захваченных поляками Смоленска, Дорогобужа и Вязьмы. Именно они вместе с нижегородскими стрельцами и служилыми людьми и составили костяк нового земского ополчения. Около этого времени был произведен заем у иногородних купцов, давший ополченской казне 5206 рублей.

На втором этапе формирования ополчения (ноябрь 1611 – февраль 1612 гг.) в Нижнем Новгороде было проведено «верстание» служилых людей, присоединившихся к земской рати и разделенных воеводами на несколько статей, получавших денежного жалованья соответственно 50,45 и 40 рублей. Тогда же (к февралю 1612 г.) создан был в Нижнем Новгороде, как отмечалось выше, и свой «Совет всей земли». Заканчивается второй этап организации нового ополчения в феврале 1612 г., когда после получения известия о занятии казачьими отрядами Заруцкого Ярославля, передовые отряды нового ополчения выступили в поход к этому верхневолжскому городу.

К этому времени сфера влияния подмосковного правительства значительно сузилась, к тому же возникла реальная угроза дебло‑кады Москвы поляками. Все это вызвало серьезный социально‑политический кризис в той части освободительного движения, которую возглавляли Д.Т. Трубецкой и И.М. Заруцкий. Воспользовавшись благоприятным для них моментом в «таборах» под Москвой активизировали свою деятельность сторонники объявившегося в Пскове нового самозванца – Лжедмитрия III. Во главе заговорщиков встали И.В. Плещеев, князь Г.П. Шаховской и И. Засекин. 2 марта 1612 г. они организовали в подмосковном стане присягу псковскому самозванцу, принудив вождей ополчения согласиться с решением казачьего круга. Следствием произошедших в лагере под Москвой в начале марта 1612 г. перемен явилось крайнее размежевание сия как в самих «таборах», так и в стране. Многие служилые люди и даже казаки покинули ополчение, часть из них ушла в Ярославль. Согласно польским источникам после присяги Подмосковного ополчения Лжедмитрию III из‑под Москвы со своими «таборами» ушли воеводы Миров, Погожий и Шма‑ров; по своим поместьям разъехались дворяне и из некоторых других подмосковных полков.

Первоначально руководители формировавшегося в Среднем Поволжье (Нижнем Новгороде) ополчения хотели идти к Москве через Суздаль, где по некоторым данным предполагалось созвать Земский собор для избрания нового царя, однако произошедшие в «таборах» в марте 1612 г. изменения вынудили Пожарского и Минина идти в Ярославль, отрезая отрядам суздальского воеводы Просовецкого дорогу в северорусские города и уезды. Поэтому 5–10 марта 1612 г. (дата устанавливается лишь приблизительно) к Ярославлю выступили главные силы Нижегородского ополчения.

Ярославль стал местом сосредоточения сил ополчения Пожарского и Минина и временным правительственным центром новой власти. Заняв его, нижегородцы получили доступ к экономическим ресурсам земель, мало или совсем не затронутых военными действиями. Вступление отрядов Нижегородского ополчения Пожарского и Минина в этот регион привело к открытой конфронтации с действовавшими там казаками Трубецкого и Заруцкого. Преодолеть сопротивление сторонников Первого ополчения, старавшихся по мере возможности не допустить появления иной, не подконтрольной «таборам» политической организации, чреватой потерей значительной территории, снабжавшей подмосковные полки, нижегородцы могли, лишь опираясь на более авторитетное, чем в «таборах» сословное и земское представительство, подобное существовавшему под Москвой до 22 июля 1611 г. Сразу же после вступления в Ярославль руководители Второго ополчения приступили к реорганизации Нижегородского войскового (ополченского) «Совета всей земли» и учреждению органов центрального государственного управления ‑ приказов. Вскоре после прихода земской рати в Ярославль от имени князя Пожарского по городам, поддержавшим почин Нижнего Новгорода, были разосланы грамоты, призывавшие органы местного самоуправления прислать в этот поволжский город «изо всяких людей человека по два, и с ними совет свой отписать, за своими руками».

В Ярославле при сформированном там «Совете всей земли» (так же, как в свое время и в земском лагере под Москвой) были созданы органы центрального административного управления – приказы. Важнейшими из них были: Разрядный (дьяки А. Вареев и М. Данилов), Поместный (Г. Мартемьянов и Ф. Лихачев), Дворец (С. Головин), Дворцовый (Большой Дворец – Н. Емельянов и П. Насонов), Монастырский (судья Т. Витовтов и дьяк Н. Дмитриев), Галицкая и Новгородская четь (В. Юдин, затем А. Иванов). Учреждением приказного типа был и созданный при ярославских ополченских властях Денежный двор. П.Г. Любомиров высказал в свое время предположение о существовании в Ярославле Посольского приказа, дьяком которого он называет С. Романчу‑кова, возглавившего летом 1612 г. переговоры с Я. Шоу (Ша‑вом), предводителем отряда воинов‑наемников, просившихся в русскую службу, но конкретного упоминания о существовании такого приказа в Ярославле нет. Тот факт, что позднее (с конца 1612 г.) С. Романчуков числился в общегосударственном Посольском приказе может свидетельствовать лишь об имеющемся у этого дьяка опыте работы в учреждении подобного типа, возможно и функционировавшего при Ярославском «Совете всей земли», но, скорее всего, все же в составе другого земского приказа.

Тогда же ополченскими властями предпринята была попытка наладить работу органов местного управления. Во время «Ярославского стояния» земского войска назначены были воеводы в Устюжну, Белоозеро, Владимир, Касимов, Клин, Тверь, Кострому, Ростов, Суздаль, Переяславль, Тобольск и другие города Московского государства. С целью восстановления финансовой системы в это же время были проведены новые дозоры и составлены новые платежные книги. П.Г. Любомиров считал проведенные руководством Нижегородского ополчения дозоры событием для того времени исключительным. Однако сохранился источник, свидетельствующий о том, что приблизительно в это же время новые дозоры (правда, далеко не везде) были проведены на территории «Новгородского государства», всецело, подчинившего‑с5 шведской короне после оккупации северо‑западной части России войсками Я. Делагарди.

В Ярославле возобновлены были и начатые еще П.П. Ляпуновым переговоры о призвании на российский престол брата шведского короля принца Карла‑Филиппа, признанного к этому времени государем в Новгородской земле. В июльских грамотах 1612 г. руководителей Второго ополчения в Новгород указывалось достаточно категорично:«.. .И мы того приговору (приговора «Совета всей земли» Первого ополчения об избрании шведского принца на российский престол. – В.В.) держимся...» В самом Ярославле, действуя через Земскую избу, власти ополчения обложили население города чрезвычайным налогом, подобным собранному в Нижнем Новгороде и ряде других поволжских городов. Собирали также продовольствие, фураж и разного рода припасы, потребные для насущных нужд земской рати. В примкнувших к движению уездах формировались и обучались новые отряды и местные ополчения.

Вражда и соперничество двух ополчений, двух правительственных центров особенно обострилась весной–летом 1612 г. Стремясь максимально расширить территорию, подконтрольную ярославскому «Совету всей земли», правительство Пожарского и Минина сделало ставку на военный разгром действовавших в Замосковье отрядов Первого ополчения. Нижегородцы нанесли тяжелые поражения казачьим отрядам Просовецкого и Толстого в Верхнем Поволжье и Замосковье.

Перспектива подчинения подмосковного ополченского правительства воцарившемуся в далеком Пскове новому самозванному государю Лжедмитрию 111 не устраивала его «начальников», не только из окружения Д.Т. Трубецкого, но и И.М. Заруцкого. Честолюбивые планы Заруцкого связаны были с другим претендентом на вакантный российский престол – Иваном Дмитриевичем, годовалым сыном Лжедмитрия II и Марины Мнишек. Трубецкой и Заруц‑кий втайне друг от друга занялись организацией свержения только что казалось бы восторжествовавшего псковского самозванца. Князь Трубецкой, воспользовавшись посредничеством властей Тро‑ице‑Сергиева монастыря, пошел на секретные переговоры с ярославским правительством. Послы князя, дворяне братья Пушкины от имени своего предводителя предложили Пожарскому и Минину объединиться для совместной борьбы с интервентами и с «врагами, которые нынеча завели смуту».

И.М. Заруцкий на примирение со Вторым ополчением рассчитывать не мог, а возможно, и не хотел. Его отрицательное отношение к событиям 2 марта объяснялось, как сказано выше, иными причинами – бывший казачий атаман, а ныне земский «боярин и воевода» поддерживал кандидатуру малолетнего «царевича» Ивана Дмитриевича. Воцарение «воренка» возвело бы Заруцкого, вступившего в интимную связь с «паньей Мариною», в ранг полис ‑властного правителя Московского государства. Интрига приехавшего из Пскова атамана Герасима Попова создала реальную угрозу этим честолюбивым замыслам. Заруцкий, использовав все свое влияние, сделал ставку на устранение воскресшего в третий раз «царевича Дмитрия». Вместе с посольством И. Плещеева и К. Бегичева в Псков были отправлены наиболее доверенные приверженцы Заруцкого, принявшие активное участие в организованном местным воеводой князем И.Ф. Хованским свержении самозванца: «...Собравшись с народом, того самозванца, поймав и связав, к Москве скована отвезли, где его и повесили, а его сообщников по тюрмам посадили». По польским источникам, Лже‑дмитрий III сидел на цепи под стражей в подмосковных «таборах» до избрания Михаила Федоровича Романова русским царем, после чего и был повешен.

Устранив опасность, угрожавшую их интересам, Трубецкой и Заруцкий попытались нормализовать отношения с руководителями Второго ополчения, все еще стоявшего в Ярославле. В этот верхневолжский город из‑под Москвы было отправлено большое посольство К.Н. Чеглова и дьяка А. Витовтова, в которое входили также атаманы А. Коломна, И. Немов, С. Ташлыков и Б. Власьев «с товарищами». Посольство прибыло в Ярославль 6 июня 1612 г. и привезло от Д.Т. Трубецкого и И.М. Заруцкого «повинную грамоту за своими руками». В этой грамоте «бояре и воеводы» Первого ополчения писали, что ныне они от псковского «вора» отстали, что это «прямой вор, не тот, который был в Тушине и в Калуге». В той же грамоте руководители подмосковного ополчения заявляли, что желают быть с нижегородцами «во всемирном совете и со‑единенье». В русских источниках сообщения о реакции ярославских ополченских властей на мирные предложения Трубецкого и Заруцкого нет. Однако в одном из писем Я.П. Делагарди шведскому королю сообщалось, что им (Делагарди и боярину И.Н. Одоевскому) из Ярославля была прислана грамота, в которой новгородские власти извещались о приезде к Д.М. Пожарскому из‑под Москвы казачьих атаманов, просивших нижегородцев о скорейшем объединении ратных сил. Пожарский в ответ выдвинул непременные условия возможного объединения двух ополчений: выдача ярославцам «воренка» (сына Лжедмитрия II ‑ Ивана Дмитриевича); приведение всех подмосковных ополченцев и казаков к присяге быть в единении с нижегородцами; объявление о «поже‑л шии» их вместе с приверженцами Пожарского и «Новгородским государством» избрать царем и великим князем шведского прин‑цк Карла‑Филиппа. Последний пункт условий был основным и важнейшим. Напомним, что переговоры об избрании шведского принца начаты были руководителями Второго ополчения вскоре после прибытия земской рати в Ярославль. В Новгород выехало соборное посольство С. Татищева, вместе с которым отправлено было «со всех городов ото всех чинов по человеку», свидетельство исключительной важности, которую придавали в Ярославле этой дипломатической миссии.

Выдвинутые Пожарским условия в июле 1612 г. руководителями Первого ополчения приняты не были – противостояние ополчений и ополченских правительств продолжалось. Вместе с тем игнорировать призывы прибывших из «таборов» дворян и казаков «идти к Москве не мешкая» они не могли – к городу приближались отряды гетмана Ходкевича, имевшего намерение разгромить земские рати поодиночке и снять затянувшуюся осаду польского гарнизона русской столицы. Четырехмесячное стояние Второго ополчения в Ярославле подошло к концу. 27 июля 1612 г. с основными силами своего войска Д.М. Пожарский выступил к Москве.

С приближением отрядов Второго ополчения к Москве в подмосковных «таборах» возобладала группировка Д.Т Трубецкого, выступавшая за скорейшее примирение с нижегородцами. Оказавшись в меньшинстве, Заруцкий со своими приверженцами покинул «таборы» и ушел к Коломне. В лагере Первого ополчения остались в основном те, кто надеялся на достижение компромисса со Вторым ополчением. Но руководители Второго ополчения отказались соединиться с отрядами Трубецкого, встав лагерем у Арбатских ворот.

Между ополчениями сразу же начались раздоры и вражда. Ратники и казаки Трубецкого, которые, по словам современника, «вси от гладу изнемогающе», более чем неприязненно встретили сытых и хорошо экипированных дворян и казаков Пожарского. Возникшая рознь могла обернуться катастрофой для всей страны, на защиту которой поднялись воистину «последние люди» Русской земли. Ни Первое, ни Второе ополчения не могли в одиночку противостоять регулярной польской армии гетмана Ходкевича, стремившегося не только доставить продовольствие голодающему гарнизону Кремля и Китай‑города, но и разбить поодиночке войска Пожарского и Трубецкого. В развернувшемся 22 и 24 августа 1613 г. сражении у стен Москвы между поляками и ополченцами победа русского оружия достигнута была лишь в результате совместных, хотя и не скоординированных действий ратников Подмосковного и Нижегородского ополчений. Решающую роль в битве сыграл неожиданный для поляков, надеявшихся на явное несогласие двух земских ополчений, удар «нагих и гладных» казаков Трубецкого, отбросивших наемные отряды Ходкевича от стен Кремля и Китай‑города.

Наметившееся в конце августа (во время боев с поляками Ходкевича) сближение двух ополчений завершилось их объединением лишь через два месяца, в октябре 1612 г. До этого же земские ратные воеводы, по выражению летописца, «в несоветии быти». Преодолев это «несоветие», в разосланных по городам в октябре 1612 г. грамотах Д.Т. Трубецкой и Д.М. Пожарский извещали местные власти о «прекращении между ними всехрасприй, о единодушном намерении их вместе с выборным человеком Кузьмой Мининым освободить государство от врагов». В объединившемся ополчении были воссозданы общеземские (фактически общегосударственные) органы власти, центральное приказное управление. Было образовано своего рода коалиционное Земское правительство с участием «начальников» обоих лагерей. Первое ополчение представляли в нем Д. Т. Трубецкой, думный дьяк Сыдавный Васильев, дьяки И. Третьяков, П. Новокшенов, М. Поздеев. От Нижегородского ополчения в Земское правительство вошли князь Д.М. Пожарский, «выборный человек» К. Минин, князь Д.М. Черкасский, В. И. Бутурлин, И.И. Шереметев, И. В. Измайлов.

Большинство историков называет сформированное в октябре 1612 г. под Москвой Земское правительство «правительством Объединенного ополчения», однако, такое обозначение не соответствует роли и значению мероприятий, проводимых правительством Д.Т. Трубецкого и Д.М. Пожарского в масштабах страны.

Во внешней политике новое Земское временное правительство продолжало ориентироваться на Швецию, именно с кандидатурой шведского принца связывая решение династического вопроса. Единственным условием окончательного принятия Карла‑Филиппа руководители ополчения в это время выдвигали его скорейшее прибытие в Новгород и избрание государем на Земском соборе: «А как королевич князь Карло Филипп Карлович придет в Великий Новгород: и мы тогды со всеми государствы Российского царствия совет учиня, пошлем к королевичю Карлу Филиппу Карлусовичю послов, с полным договором (!) о государственных и о земских делех». В связи с последним условием отметим, что с 1584 г. все русские цари (за исключением первого из самозванцев – Лжедмитрия I), в том числе и сын Ивана Грозного Федор Иванович (не «выкрикнутый», но «прирожденный государь»), избирались на московский престол не иначе, как Земским собором – волей «всей земли». Прошведская ориентация руководителей Земского правительства и ополчения сказывалась и позднее, во время работы Земского избирательного собора 1613 г. Объяснялось это не только стремлением правительства Трубецкого и Пожарского приобрести поддержку соседней северной державы, враждебной Польско‑Литовскому государству, но и сугубо внутренними причинами. Вожди земского дела были глубоко убеждены в том, что избрание новым государем кого‑нибудь из московский великих бояр приведет лишь к углублению кризиса – к «умножению вражды», к «конечному разорению» и гибели государства.

Объединение двух ополченских армий в октябре 1612 г. позволило земским воеводам добиться решающего перелома в ходе освободительной борьбы. 26 октября 1612 г. сдался польский гарнизон Кремля, и 27 октября 1612 г. отряды ополчения вступили в Москву. Вопрос о будущем политическом устройстве Русского государства должен был решиться на Земском соборе, о созыве которого и было объявлено руководителями Земского правительства в ноябре 1612 г.

§ 4. ЗЕМСКИЙ СОБОР 1613 г. ИЗБРАНИЕ НОВОГО ГОСУДАРЯ И СОБОРНОЕ ОГРАНИЧЕНИЕ ЕГО ВЛАСТИ

Несмотря на одержанные в 1612 г. земскими войсками победы, разгром лучшей польской армии гетмана К. Ходкевича и освобождение от поляков Москвы, в столице и в стране в целом продолжала сохраняться напряженная обстановка. Значительные территории Московского государства оставались во власти поляков и шведов, не прекращались военные действия во многих, даже центральных, удаленных от пограничных рубежей уездах. В конце ноября – начале декабря 1612 г. подошедший к Москве с новой армией польский король Сигизмунд III предпринял попытку штурмом овладеть только что освобожденной русской столицей и лишь после ее неудачного завершения отошел от стен разрушенного и выжженного города.

Сохранялась в ополчении и известная социальная напряженность – незаживающий след междоусобия первых лет XVII в. и тесно связанного с ним противостояния в среде участников антипольского освободительного движения 1610–1612 гг. Летописец отмечал, что «в то время паки воздвижеся и бы[ст]ь во всей России мятеж велик и нестроение злейши первого. Боляре же не ведущие, что сотворити за не множество их зело и в самовластии блудяху» (ОР РГБ. Ф. 299. Собрание H.H. Тихонравова. № 557. Л: 239 об.). Заключенный в октябре 1612 г. компромисс не ликвидировал противоречий разъединявших разнородные группировки освободительного движения. Существенно осложняло ситуацию и то, что в общественно‑политической жизни Московского государства многократно возросло значение казачества. В этих условиях перед Земским правительством и руководителями ополчения со всей остротой встал вопрос о будущем Московского государства, о скорейшем «устроении земли».

Восстановление государственной власти мыслилось правительством Трубецкого, Пожарского и Минина в привычной, скорее даже естественной и обязательной для людей XVII столетия форме монархического правления. Поэтому основной задачей созываемого в Москве Земского собора должно было стать избрание («обирание» – по терминологии того времени) нового русского царя. Необходимость скорейшего решения династического вопроса осознавалась всеми политическими группировками освободительного движения. Не случайно в своих грамотах «начальники» ополчения писали: «И приходили к нам, к Дмитрею Трубецкому, да к Дмитрею Пожарскому бояре и окольничие, и чашники, и стольники, и дворяне большие‑, и стряпчие, и жильцы, и дворяне из городов и всяких чинов люди, и говорили и с нами советовали, чтоб нам всем сослатца во все городы с вами воеводами и всякими людьми от мала и до велика и обрати б на Владимерское и на Московское государство и на все великие государства Российского царствия государя и царя, и великого князя, ково нам государя Бог даст». Организацией и созывом Земского избирательного собора ведал особый «Общий великий соборный совет», определивший в ходе своих заседаний как порядок выборов представителей‑участников собора, так и число этих выборных лиц, равно как и круг их полномочий. Примером вызова с мест на Земский собор «посадских и уездных выборных людей» может служить «отписка» белозерского воеводы в Кирил‑ло‑Белозерский монастырь от 27 декабря 1612 г.: «Писали к нам с Москвы бояре и воеводы боярин князь Дмитрей Тимофеевич Трубецкой, да стольник и воевода князь Дмитрей Михайлович Пожарской, чтоб нам для доброго совету белозерских властей и посадских людей лутчих и уездных крестьян десять человек, которые бы были добры и разумны, и постоятельны, прислать к нам бояром к Москве тотчас наскоро... И нам бы вместе с тобою (игуменом Матвеем. – В.В.) по боярской грамоте земских людей к бояром к Москве отпустить протопопа и посадцких и уездных выборных людей».

В отличие от предшествовавших ему Земских соборов, Избирательный Земский собор 1613 г., как неоднократно отмечалось его исследователями, был беспрецедентно широк по своему социальному составу. В его работе принимали участие представители высшего и уездного, черного и белого духовенства, московского и городового дворянства, казаков, посадских людей и черносошных крестьян («уездных людей»). Число собравшихся в Москве «советных людей», по некоторым сведениям, превышало 800 человек, представлявших не менее 58 городов, хотя в избирательной грамоте было упомянуто лишь 277 таких представителей, а подписали ее всего 238 участников «обирания» Михаила Федоровича Романова. Первоначальную дату начала работы Собора – 6 декабря 1612 г. («зимний» Николин день) из‑за опоздания и неявки многих земских представителей пришлось отложить на месяц. Свою деятельность Земский избирательный собор начал лишь в Крещение – 6 января 1613 г.

Происходили соборные заседания в обстановке ожесточенного соперничества различных оформившихся в русском обществе за годы десятилетней Смуты политических группировок, стремившихся упрочить свое положение избранием своего претендента на царский престол. «Сниидошася изо всех градов власти и бояре, – записал летописец, – митрополиты и архиепископы, епископы и архимари‑ты и всяких чинов людие и начаша избирати государя. Кийждо хотя‑ще по своей мысли, той того, а ин иного. И многоволнение бысть...» Участниками собора выдвинуто было более десяти претендентов на российский престол: польский королевич Владислав, шведский принц Карл‑Филипп, «воренок» (Иван Дмитриевич – сын Лжедмит‑рия II и Марины Мнишек) и ряд русских князей и бояр (не все они, однако,"соглашались на свое избрание, в ряде случаев вставая на сторону других кандидатов). В разных источниках называются имена: Федора Ивановича Мстиславского, Ивана Михайловича Воротынского, Федора Ивановича Шереметева, Дмитрия Тимофеевича Трубецкого, Дмитрия Мамстрюковича и Ивана Борисовича Черкасских, Ивана Васильевича Голицына, Ивана Никитича и Михаила Федоровича Романовых, Петра Ивановича Пронского и Дмитрия 'Михайловича Пожарского. Кстати, о кандидатуре князя Пожарского до недавнего времени имелись лишь косвенные данные в «Сыскном деле о ссоре князя Ромодановского с Ларионом Суминым», но в «Повести о Земском соборе 1613г.» прямо указывается на князя Д.М. Пожарского как на одного из претендентов на российский престол.

Неверным и упрощенным представляется предположение И.О. Тюменцева о том, что претендентами на российский престол выдвинуты были на пропорциональной основе как участники боярского правительства («Семибоярщины»), так и руководители земского освободительного движения 1611 – 1612 гг. В эту упрощенную схему не укладывается хорошо известное по источникам существование пусть и немногочисленных, но деятельных и убежденных сторонников польского и шведского королевичей, а также калужского «во‑ренка». Сомнительным выглядит и озвученное И.О. Тюменцевым противостояние двух группировок – стихийно сложившегося (?) «романовского кружка» и князя Д.Т. Трубецкого, в котором исследователь без должного, на наш взгляд, основания видит основного соперника будущего государя в борьбе за престол.

Общие заседания собравшихся в Москве представителей «Земли» происходили в Успенском соборе Кремля. Однако предварительные заседания проводились по сословиям – в отдельных палатах собирались духовенство, бояре, служилые, посадские и уездные люди. Необходимым условием решения любого обсуждавшегося на таких совещаниях вопроса было достижение единогласия. Только после этого принятое решение могло быть вынесено на рассмотрение всего собора.

Как отмечалось выше, в Москве самой влиятельной общественной силой в это время становится казачество. Это объяснялось как численным превосходством казаков, связанным с массовым отъездом из освобожденной столицы служилых людей, так и сохранением у них многих черт войсковой казачьей организации, сложившейся в «таборах». Противники казачества группировались вокруг той части Земского собора, которая вместе с руководителями его склонялась к кандидатуре шведского принца Карла‑Филиппа.

В этой связи уместно будет отметить, что вплоть до избрания царем Михаила Федоровича Романова вся полнота власти в государстве принадлежала ополченским «боярам и воеводам» – временному Земскому правительству, возглавляемому Д. Т. Трубецким и Д.М. Пожарским. Об этом достаточно образно писал современник, архиепископ Елассонский Арсений: «После уничтожения поляков и освобождения великой России и Москвы, два великих боярина князья, – князь Димитрий Тимофеевич Трубецкой и князь Димитрий Михайлович Пожарский, взяли бразды правления в свои руки. Весь народ московский и все находившиеся в великой России архиереи, иереи, бояре и начальствующие, правящие народом в преподобии и правде, подчинились им». Взятый в плен поляками 27 ноября 1612 г. сын боярский Иван Философов в распросе говорил об этом же, лишь добавляя к числу московских правителей К. Минина: «А делает всякие дела князь Дмитрей Трубецкой, да князь Дмитрей Пожарской, да Куземка Минин». Поддержка, оказанная этими авторитетными и в казачьей, и в земской среде руководителями внешней и внутренней политики Русского государства, кандидатуре шведского королевича Карла‑Филиппа, казалось, могла обеспечить этому претенденту на российский престол решающее преимущество перед другими кандидатами.

Однако казаки, московские люди и поддерживавшие их участники Земского собора выступили против подобных планов, настояв на принятии решения об избрании царем одного из русских князей или бояр. Из‑за непримиримых противоречий между соперничавшими группировками избирательная деятельность собора зашла в тупик. В этих условиях среди оставшихся в Москве служилых людей и казаков возникает движение, направленное против соборного руководства, отвергнувшего даже компромиссные варианты решения династического вопроса. Организационным центром движения стало московское подворье Троице‑Сергие‑ва монастыря, а его деятельным вдохновителем – келарь этого монастыря Авраамий Палицын (ок. 1550–1626), лицо весьма влиятельное среди и ополченцев, и москвичей. Упоминание о происходивших в обители совещаниях сохранилось в одном из Русских хронографов третьей редакции: «И приходили на подворье Троицкого монастыря х келарю старцу Авраамию Палицыну многие дворяне и дети боярские, и гости многие разных городов, и атаманы, и казаки и открывают ему совет свой и благоизволение, при‑несоша ж и писание о избрании царском» (ОР РГБ. Ф. 247. Рогожское собрание. № 84. Л. 855.). На совещаниях с участием келаря Авраамия и решено было провозгласить царем 16‑летнего Михаила Федоровича Романова‑Юрьева, сына плененного поляками ростовского митрополита Филарета, тесно связанного в прошлом и с ан‑тигодуновской оппозицией, и с «тушинцами».

К романовской партии примкнули многие бояре и приказные дельцы: князь И.В. Голицын, И.Н. Романов, князь Б.М. Лыков, князь И.Б. Черкасский, Б.М. Салтыков, М.Г Салтыков, думный дьяк Сыдавный Васильев, дьяки И. Третьяков и Г. Мартемьянов. Михаила Романова поддержало и высшее православное духовенство – Освященный собор.

В то же время против планов сторонников дома Романовых выступила сильная правительственная партия. К ней принадлежали: князь Д.Т. Трубецкой, князь Д.М. Пожарский, князь Ф.И. Мстиславский (в прошлом глава «Семибоярщины»), князь И.С. Куракин и некоторые другие князья и бояре. Г.А. Замятин в своей неопубликованной работе подчеркивал, что кроме Ф.И. Мстиславского при избрании царя на Земском соборе 1613 г. за кандидатуру Михаила Федоровича Романова высказались все остальные члены московской «Семибоярщины». Против же были в основном «бояре и воеводы» земского лагеря. (См.: Замятин Г.А. Из истории борьбы Польши и Швеции за Московский престол в начале XVII столетия // ОР РГБ. Ф. 618. Архив Г.А. Замятина. К. 2. Ед. хр. 2. Л. 115–116.). Отмеченное Г.А. Замятиным обстоятельство требует уточнения – выступавший против кандидатуры Михаила Романова русский воевода князь И.С. Куракин не был членом «Семибоярщины», потому что, не ограничиваясь компромиссным признанием московским государем королевича Владислава, летом 1610 г. открыто перешел на сторону польского короля Сигизмунда III.

Находившийся в Новгороде шведский полководец Я. П. Делагарди, внимательно и заинтересованно следивший за деятельностью Земского собора и за протекавшей весьма бурно избирательной кампанией в Москве, отмечал драматический характер происходивших тогда в русской столице событий, где вопрос цар‑ > ского избрания решался при деятельном участии народных масс – московских «простых людей» и казаков. В одном из посланных в Швецию донесений Делагарди писал, что они «князя Трубецкого и князя Пожарского в их домах осадили и принудили их согласиться на свое избрание великого князя». Еще определеннее о события тех дней в Москве говорится в «Листе земских людей Новгорода Великого к королевичу Карлу Филиппу»: «...Но мы можем признать, что в Московском государстве воры одолели добрых людей; мы также узнали, что в Московском государстве казаки без согласия бояр, воевод и дворян, и лучших людей всех чинов, своим воровством поставили государем Московского государства Михаила Романова».

На фоне этих драматических событий 21 февраля 1613 г. Земский избирательный собор, уступая энергичному нажиму снизу, провозгласил царем и великим князем Михаила Федоровича Романова‑Юрьева (1596‑1645), после освобождения Москвы от поляков проживавшего с матерью в Костромском Ипатьевском монастыре. Согласно сложившейся в Смутное время традиции, новому российскому государю пришлось, видимо, согласиться с известным ограничением своих прав и привилегий. Условия ограничительной записи царя Михаила Федоровича Романова соответствовали соглашениям, выработанным при избрании на царство Василия Ивановича Шуйского и польского королевича Владислава. Так, в соответствии с выработанными собором условиями, первый царь из дома Романовых обязывался следовать традиционным формам управления государством, не вводить новых законов без согласия Боярской думы и Земского собора, охранять права Русской Православной Церкви и не помнить «ни о какой частной вражде». Существенно ограничивались полномочия нового государя и в области внешней политики («ни войны, ни мира с соседями одному и по собственному усмотрению не предпринимать).

После вступления на престол обоснование прав Михаила Федоровича быть «на великих государствах Российского царствия» становится важнейшей задачей отечественной дипломатии. Работа начата была еще в конце февраля–марте 1613 г., что показывает окружная грамота Земского собора во все российские города, мартовская грамота Земского собора польскому королю Сигизмунду III. Окончательно же обоснование прав Михаила Романова на русский престол было выработано к августу 1613 г. – к моменту написания известительной грамоты Михаила Федоровича королю Франции Людовику XIII. Составителями этого документа избрание государей на российский престол Земским собором было представлено обычным явлением русской жизни. Так, подчеркивают ее составители, Борис Федорович Годунов «учинился в 1598 г. царем по избранию всех людей всего Российского царствия». В 1606 г., указывается в грамоте, «Московского государства бояре и воеводы, и всяких чинов люди служилые и земские изобрали на государство Московское и на все государства Российского царствия, государем из бояр от рода суздальских князей Василья Ивановича Шуйского». И Михаил Федорович «учинился» на российском престоле «по Божьей милости и по племяни великих государей предков наших царей российских. А по благословению великие государыни матери нашея старицы иноки Марфы Ивановны и по избранию, и по челобитью Московского государства царей и царевичев, которые служат в нашем Московском государстве, и бояр, и окольничих, и дворян, и детей боярских, и гостей, и торговых людей, и всех людей всех городов всего великого Московского государства» (ОРРГБ. Ф. 256. Собрание Н.П. Румянцева. № 381. Л. 2, 10об.; Л. 32 об. ‑ 33.).

В исторической литературе проблема существования ограничительной записи царя Михаила Федоровича Романова остается одной из ключевых и спорных. Ряд исследователей признавали существование упомянутой в источниках записи, считая ее важнейшим государственным актом (М.А. Фонвизин, И.А. Худяков, А.П. Щапов, Д.И. Иловайский, В.И. Сергеевич, П.Н. Милюков, Л.В. Черепнин), некоторые отрицали (С.Ф. Платонов, Д.В. Цветаев). Однако большинство исследователей признавало грамоту, но с существенными оговорками. Одни считали принятие Михаилом Федоровичем ограничивающих его власть условий личным делом нового царя, не имевшим никакого значения в русской государственной жизни (наиболее полно такое обоснование ограничительной записи Михаила Федоровича сформулировано было Б.Н. Чичериным). Другие называли грамоту негласной природной сделкой, направленной к обеспечению личной безопасности бояр от царского произвола (в пользу этого предположения высказывались В.О. Ключевский, Ф.В. Тарановский, А.И. Маркевич, Е.Д. Сташевский). СМ. Соловьев также полагал, что если с царя Михаила Федоровича Романова и была взята запись, то силу она имела лишь в начале его царствования, причем обеспечивала интерес исключительно боярский. Несколько отличной точки зрения придерживался П.Г. Любомиров. Он отмечал, что царю предъявлены были известные пожелания от имени Земского собора, однако саму запись называл «челобитьем», считая, что «царь и с ограничением остался верховным правителем и обладателем государства, а бояре и получившие после обещания Михаила определенное право на участие в управлении, все же являлись слугами его, а не равно с ним поставленными правителями».

Возражая тем, кто признавал существование ограничительной записи Михаила Федоровича Романова, Д.В. Цветаев писал, что сам факт ее существования не бесспорен, свидетельства о ней противоречат одно другому и не дают возможности установить, в чем именно ограничительные условия заключались. Еще более категорично о записи царя Михаила отзывался С.Ф. Платонов, убежденно настаивающий на недостоверности сообщений о ее существовании. В статье «Московское правительство при первых Романовых» он подверг сомнению все имеющиеся о ней показания источников. И поскольку в ней в наиболее полной и законченной форме высказаны были возможные возражения по этому вопросу, необходимо рассмотреть выдвинутые им аргументы и доводы (см. в кн.: Плато нов С.Ф. Статьи по русской истории. СПб., 1912).

Все известия о царской роте (присяге) 1613 г. Платонов разделяет на сообщения современников и более поздние (начала XVIII в.) ссылки на принятие Михаилом Федоровичем условий ограничительной записи в работах иностранцев (Фоккеродта, Шмидт‑Физельдека, Ми‑ниха‑сына) и В.Н. Татищева. Разбирая известия второй группы источников, историк приходит к мысли, что все они возникли одновременно в связи с предпринятой «верховниками» попыткой упразднить «старую полноту власти государя». Причастные к этому делу лица, по мнению автора, обращались «за справками и сравнением к прошлому, именно к тем моментам, когда в старой Москве ставились и решались те же самые вопросы о формах и способах управления». Платонов не оспаривает существования известных условий, ограничивающих власть Василия Ивановича Шуйского и польского королевича Владислава, однако считает ошибочным соотнесение их с первыми годами правления Михаила Федоровича Романова. Он пишет, что и Страленберг, и Фоккеродт, и Миних, «не зная действительных отношений царя и Земского собора, представляли их себе в том виде, какой считали нормальным по понятиям своей эпохи». Поэтому они воспроизводили положение не действительно бывшее в России в 1613 г., а такое, какое предполагалось естественным для европейской политической теории начала XVII в.: царская власть ограничена бюрократической олигархией и связана рядом точно сформулированных условий. Два других сообщения XVIII в. – Шмидт ‑Физельдека и Татищева, по мнению Платонова, не более чем упоминания авторов, веривших в справедливость ходивших рассказов о существовании ограничительной записи царя Михаила Федоровича.

Отказав в достоверности сообщениям XVIII в., Платонов останавливается на известиях XVII столетия – псковском сказании «О бедах и скорбях, и напастях» и сочинении Г. Котошихина «О России в царствование Алексея Михайловича». В данном случае историк также строг в оценках, объясняя появление псковского сказания о царской «роте» не знанием действительного политического факта, а желанием объяснить непонятные факты на основании слуха или домысла. Не менее пристрастен С.Ф. Платонов и к Григорию Кото‑шихину, повторяя суждение А.И. Маркевича, что беглый подьячий знал московское прошлое «плоховато». Поэтому сообщение Котошихина о том, что царь Михаил Федорович не мог ничего делать «без боярского совету» (отождествленного у него, как это признает и Платонов, с Боярской думой) историк считает «совершенно невразумительным» поскольку «сама Боярская дума в момент избрания Михаила, можно сказать, не существовала и ограничивать в свою пользу никого не могла». На этом основании и делает Платонов излишне категоричный вывод о том, что «не наблюдается ни одного фактического указания на то, что личный авторитет государя был чем‑либо стеснен даже в самое первое время его правления».

Ошибочность такого толкования источников проистекает из двух обстоятельств: убеждения в том, что воцарение Михаила Федоровича могло быть обставлено лишь боярскими ограничениями (возможность ограничения царской власти Земским собором он даже не рассматривает) и отказа исследователя от компаративного рассмотрения сообщений источников. Рассматринл их изолированно друг от друга и предельно критически, С.Ф. Платонов не сопоставлял содержащиеся в них сведения, не соотносил их и с предшествующими попытками ограничения самодержавной власти государя.

Иной подход к показаниям источников о государевой «роте» 1613 г. продемонстрирован в «Очерках по истории русской культуры» П.Н. Милюкова (см.: Милюков П.Н Очерки по истории русской культуры. Спб., 1901. Ч. 3. Вып. 1). Вопрос законодательного ограничения власти царя Михаила Федоровича Романова он вполне обоснованно связывал с известными ограничительными мероприятиями предшествующих лет (записью царя Василия Ивановича Шуйского и договорами, обусловившими избрание на московский престол польского королевича Владислава). Для нас же особый интерес представляют высказывания автора, опровергающие сложившееся убеждение, что ограничительная запись царя Михаила Федоровича представляла собой своего рода сделку между государем и боярством. Он утверждает, что во время работы Земского собора 1613 г. бояре были бессильны и не могли наложить на царя никаких обязательств, так как стали «предметом вражды всей земли, всемогущей тогда в лице своей рати и своих представителей на Земском соборе».

Ограничительная запись, по Милюкову, дана была не Боярской думе, а органу «всей Земли», заменившему бояр в их правах и обязанностях. Убеждает его в правильности такого понимания дела «роль Земского собора в последние годы Смуты и в первые девять лет царствования Михаила Федоровича». Лишь в 1622 г., считает историк, после частичной нормализации положения в стране, у правительства исчезает надобность в соблюдении условий, ограничивающих власть царя.

Точку зрения П.Н. Милюкова разделил и Л.А. Стешенко, который высказал предположение, что принятая Михаилом Федоровичем ограничительная запись была «перечеркнута» вернувшимся из польского плена отцом государя митрополитом Филаретом Никитичем, при котором также были ущемлены и права Боярской думы, из ведения которой изъяты были дела о земельных спорах и крестьянах, а также важные дипломатические вопросы (см.: Стешенко Л.А. О предпосылках абсолютизма в России // Вестник МГУ. 1965. Серия X. Право. № 3.).

Наиболее ранним из дошедших до нас свидетельств о записи 1613г. является упоминавшееся выше псковское сказание «О бедах и скор‑бях, и напастях», вышедшее из‑под пера представителя разоренного в Смутное время псковского посада (см.: Псковские летописи. М;Л., 1941. Вып. 1). Автор сказания сообщает о том, что после избрания царем Михаила Федоровича «вельможи» и «бояре» его «кроте приведоша, еже от их вельможска роду и боярства, еще и вина будет приступлению их, не казнити их, но рассылати в затоки». Краткое и лаконичное известие это имеет важное значение. Во‑первых, потому, что написано оно было современником событий. Во‑вторых, потому, что позволяет высказать сомнение в выдвинутом В.О. Ключевским и Ф.В. Таранов‑ским предположении о тайном закулисном характере предъявленных вновь избранному российскому государю ограничительных условий. Вряд ли тайное соглашение могло стать достоянием псковских посадских низов, выходцем из которых числят автора сказания «О бедах и скорбях, и напастях» большинство исследователей.

Ссылаясь на сообщение другого источника ‑ книгу Григория Ко‑тошихина «О России в царствование Алексея Михайловича», исследователи чаще всего цитируют его известие о том, что «царь Михаил Федорович, хотя самодержцем писался, однако без боярского совету не мог делать ничего» (см.: Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1884. С. 142). Между тем чрезвычайно важным нам представляется и рассказ Котошихина о том, что и «прежние цари, после Ивана Васильевича, обираны на царство: и на них были иманы писма, что им быть не жестоким и непалчивым, без суда и без вины никого не казнити ни за что, и мыслити о всяких делах з бояры и з думными людми сопча, а без ведомости их тайно и явно никаких дел не делати» (Там же. С. 141). Более того, из сообщения беглого московского подьячего о том, почему такое «писмо» не было взято с сына Михаила Федоровича Алексея Михайловича, воцарившегося после его смерти, тоже проясняются некоторые обстоятельства предпринятых ранее попыток законодательного ограничения власти московского государя: «А нынешнего царя обрали на царство, а писма он на себя не дал никакого, что прежние цари давывали, и не спрашивали, потому что разумели его гораздо тихим, и потому наивышшее пишетца «самодержцем» и государство свое правит по своей воли. И с кем похочет учинити войну и покой, и по покою что кому по дружбе отдати, или какую помочь чинити, или, иные всякие великие и малые своего государства дела похочет по своей мысли учинити, з бояры и з думными людми спрашивается о том мало, в его воле, что хочет, то учинити может...» (Там же. С. 141 – 142). Исходя от обратного становится ясно, что до «тихого» Алексея Михайловича, по Котошихину, русские цари: во‑первых, правили не «по своей воле», во‑вторых, с кем захотят «учинити войну и покой не могли, в третьих, «з бояры и з думными людми» вынуждены были держать постоянный совет. Таким образом, сообщение бежавшего за московские рубежи подьячего Котошихина, взятое во всей его полноте, содержит информацию гораздо более обширную и важную, чем это признавалось ранее.

Наши представления о вполне вероятных ограничительных мероприятиях Земского собора 1613 г. связаны с сообщениями источников не только ХУЛ, но и XVIII в. Так, оказавшийся в ходе Северной войны в русском плену швед Ф.И. Страленберг в своем сочинении «Северная и восточная часть Европы и Азии», писал, что незадолго до состоявшегося в Москве в 1613 г. царского «обирания», находившийся в польском плену митрополит Филарет Никитич (Федор Романов, как его по мирскому имени называет Страленберг) переправил в Россию к близкому родственнику своей жены боярину Шереметеву письмо, в котором настоятельно требовал от сторонников старой романовской партии поставить перед избранным «всею землею» новым русским царем условия, «относительно которых избираемый должен обещать, что на них соглашается и будет свято их соблюдать...». Письмо ростовского митрополита очевидно явилось своеобразным отражением общественной необходимости. Как отмечает Страленберг, участниками собора в соответствии с рекомендациями Филарета было решено потребовать от вновь избранного царя, чтобы он «принял все предложенные собором условия и должен [был] быть коронован не прежде, чем обещает сдержать таковые». Автором другого, аналогичного этому известия был И.Г. Фоккеродт – секретарь прусского посольства в России, также упоминавший о грамотах, направленных в Москву митрополитом Филаретом. Его сообщение отличается от рассказа Страленберга большей полнотой и конкретностью. В частности, он пишет: «...Не только бояре, но и все другие, находившиеся в высшей государственной службе, имели там (на Земском соборе. – В.В.) место и голос, и единодушно решились не выбирать себе в цари никого, кроме того, который под присягой обещается предоставить полный ход правосудию по старинным земским законам, не судить никого государскою властью, не вводить новых законов без согласия собора, а тем менее отягощать подданных новыми налогами, или решать что бы то ни было в делах войны и мира. А чтобы тем крепче связать нового государя этими условиями, они положили еще между собой не выбирать в цари такого, у которого сильное родство и сильные приверженцы, так как, с помощию их, в состоянии он будет нарушить предписанные ему законы и присвоить опять себе самодержавную власть... Царь Михаил, не колеблясь принял и подписал вышепомянутые условия...» Сокращенный рассказ Фоккеродта был приведен Э. Минихом‑сыном в дополнении к запискам KT. Манштейна. В.П. Татищев в своей работе «Произвольное и согласное рассуждение и мнение собравшегося шляхетства русского о правлении государственном»

писал, что «царя Михаила Феодоровича хотя избрание было порядочно всенародное, да с такою же (как у В.И. Шуйского. – В.В.) записью, чрез что он не мог ничего учинить, но рад был покою. На существование в недалеком прошлом ограничительной записи царя Михаила Федоровича Романова ссылается и К. Шмидт ‑Физельдек в своих «Материалах по русской истории после смерти императора Петра Великого». Историк, в частности, отмечает, что оригинал данной Михаилом Федоровичем «капитуляции» находился в кафедральном (Успенском) соборе в Москве, а к началу 1730 г. ее краткое изложение все еще хранилось в одном из архивов.

Приведенные выше сообщения источников при всей своей разноплановости и разновременности, взятые вместе, свидетельствуют, видимо, о все же имевшем место существенном ограничении власти московского государя Земским собором, в феврале 1613 г. избравшим его на царство и ставшим (поскольку просуществовал он, не распускаясь, до 1615 г.) первым постоянно действующим органом сословного представительства в русской истории.

§5. РОССИЯ В 1613‑1617гг. ДЕУЛИНСКОЕ ПЕРЕМИРИЕ И СТОЛБОВСКИЙ МИР

Восстановление разрушенного в годы Смутного лихолетья государственного управления, несмотря на благоприятное разрешение в феврале 1613 г. династического вопроса, было затруднено продолжающейся интервенцией со стороны Польско‑Литовского государства и Швеции. После освобождения Москвы и избрания на российский престол Михаила Федоровича последовала эскалация военного конфликта с этими государствами. Правительства и, что более важно, правители Польши и Швеции считали себя обманутыми в надеждах на подчинение, если и непрямое, то опосредованное (через личную унию) Московской Руси. На Северо‑Западе страны шведы предприняли ряд новых попыток взять Псков, осаду которого возглавил сам шведский король Густав II Адольф. В центральной же части России моментом наивысшей опасности для еще очень слабого и в военном, и в экономическом отношении Московского государства стала осень 1618 г., когда польское войско, ведомое королевичем Владиславом и гетманом Карлом Ходкевичем, подошло к Москве и вновь заняло село Тушино. Однако ни шведам короля Густава‑Адольфа под Псковом, ни полякам Владислава и Ходкевича под Москвой не удалось достичь поставленных целей. Разбитые на приступах, интервенты вынуждены были в конце концов отвести свои понесшие большие потери войска и начать переговоры о мире, в котором Московское государство нуждалось неизмеримо больше своих противников. Но и противники разоренной России вынуждены были искать примирения в связи с надвигающимися событиями в Европе, которые выльются в 30‑летнюю войну (1618 – 1648).

27 февраля 1617 г. в деревне Столбово было заключено мирное соглашение со Швецией (Столбовский мир). По условиям этого «вечного» мира Швеция возвратила России захваченные ею города Новгород, Старую Руссу, Порхов, Ладогу и Гдов. Однако русское правительство вынуждено было уступить шведам Ижорскую землю с городами Корелой, Ямом, Копорьем, Орешком и Иван‑городом. Проживавшие в этих уездах русские люди (кроме крестьян и приходских священников) получили право в течение двух недель покинуть родные места и переехать на земли оставшиеся за Московским государством. А годом позже, 1 декабря 1618 г., в селе Деулино, расположенного недалеко от Троице‑Сергиева монастыря, осажденного войском польского королевича Владислава, подписано перемирие с Польшей сроком на 14,5 лет (Деулинское перемирие). Русские послы Ф.И. Шереметев, Д.И. Мезецкий и A.B. Измайлов вынуждены были согласиться на уступку Польше смоленской и черниговской земли с 29городами, в том числе и Смоленском. Королевич Владислав, ссылаясь на свое избрание москвичами в августе 1610 г. русским государем, продолжал именовать себя царским титулом и претендовать на российский престол. Деулинское перемирие сделало возможным возвращение из польского плена ростовского митрополита Филарета (вскоре после этого ставшего патриархом) и прославившегося героической обороной Смоленска боярина М.Б. Шеина. Заключенные с огромными для России территориальными потерями соглашения – Столбовский мир и Деулинское перемирие – дали Московскому государству столь необходимую ему мирную передышку и стали своего рода точкой отсчета восстановления разрушенной и опустошенной страшной междоусобицей страны.

В 1618 г. закончился один из самых трудных периодов российской истории – Смутное время. И потребуется целое столетие, чтобы вернуть утраченные территории и восстановить хозяйство. От худшего, когда «Власть» полностью утратила какие‑либо возможности по управлению государством, Россию спасла именно «Земля». В свою очередь, земское самоуправление и правление в годы «Смуты» продемонстрировало большие потенциальные возможности в самые трудные годы борьбы на многочисленных фронтах. Но определенное успокоение приведет к своеобразному перевороту, который осуществит Филарет вскоре после возвращения из польского плена. И «Новый период» российской истории, которым обычно обозначается XVII в., окажется весьма противоречивым и в социально‑экономическом, и в политическом отношениях.

 

Литература

Берх В.Н. Царствование царя Михаила Феодоровича и взгляд на междуцарствие. Ч. 1. СПб., 1832.

Записки Манштейна // Русская старина. 1875. № 12.

Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 3 // Ключевский В.О. Сочинения. Т. 3. М., 1988.

Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михаиловича. СПб., 1884.

Любомиров П.Г. Очерк истории Нижегородского ополчения 1611 – 1613 гг. М., 1939.

Маркевич А.И. Избрание на царство Михаила Федоровича Романова //

ЖМНП. 1891. № 10. Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. Ч. 3. Вып. 1. СПб.,

1901.

Платонов С.Ф. Статьи по русской истории. СПб., 1912.

Россия при Петре Великом по рукописному известию И.Г.Фоккеродта //ЧОИДР. Кн. 2.1874.

Соловьев СМ. Сочинения. Кн. IV. М., 1989; Кн. V. М., 1990. Сташевский Е.Д. Очерки по истории царствования Михаила Федоровича.

Ч. 1.Киев, 1913.

Стешенко Л.А. О предпосылках абсолютизма в России // Вестник МГУ. 1965. Серия X. Право. № 3.

Страленберг Ф.И. Рассказ об избрании на царство Михаила Феодоровича Романова // ЖМНП. 1891. № 10.

Тарановский Ф.В. Соборное избрание и власть великого государя в XVII столетии // ЖМНП. 1913. № 5.

Татищев В.Н. Произвольное и согласное рассуждение собравшегося шляхетства русского о правлении государственном // Избранные произведения. Л., 1979.

Тюменцев И.О. Из истории Избирательного земского собора 1613 г. //Дом

Романовых в истории России. СПб., 1995. Цветаев Д.В. Избрание Михаила Федоровича на царство. М., 1913. Черепнин Л.В. Земские соборы Русского государства в XVI – XVII вв. М.,1978.

Чичерин Б.Н. О народном представительстве. М., 1866.

Hirschberg A. Polska а Moskwa w pierwszej polowie wieku XVII. Lwow. 1901.

Schmidt‑Phiseldek C. Materialen zu der Russischen geschiente Seit dem tode kaisers Peter des Grossen. Riga, 1784.

 

 

ГЛАВА XXII. Русская культура XW‑XVIвв*

 

 

* Глава написана В.А. Волковым.

 

 

«Красота наша погибла, богатство наше досталось другим» («Красота наша погыбе, богатьство наше онем в корысть бысть») – так оплакивал судьбу разоренной монголами Руси Серапион Владимирский**.

 

** ПЛДР. XIII век. М., 1981. С. 447, 448. Сделанный для этого издания В.В. Колесовым перевод фрагмента одного из произведений Серапиона Владимирского, с нашей точки зрения, не совсем удачен – «Великолепие наше сгинуло, богатство наше стало добычей врага...»

 

 

Символично, что скорбит древнерусский книжник прежде всего о светлой красоте родной земли, а потом уже упоминает накопленные трудами многих поколений предков и расхищенные материальные богатства. Но не стоит забывать о взаимосвязи этих, казалось бы, столь разных понятий. Пали, рассыпались черным прахом не просто сияющие величеством города, а кипящие жизнью центры ремесла и торговли. В пламени пожаров сгорели бесценные рукописные сокровища – харатейные книги и грамоты Древней Руси, творение умелых и искусных писцов и изографов. Погибли, были уведены в рабство мастера – ювелиры, бронники, каменщики, гончары, стеклодувы, резчики по дереву и кости. Уникальное русское ремесло, явившее миру в предшествующие эпохи столько настоящих шедевров, опростилось; были навсегда утрачены многие технические приемы и навыки, секреты которых бережно хранились в одном роду и передавались от отца к сыну.

Восстановление разрушенного хозяйства, возрождение городского ремесла, сельских промыслов потребовало времени и колоссальных усилий уцелевшей части русского народа. Неизмеримо утяжеляла эту ношу необходимость борьбы с татарами, набеги которых продолжались и в XVI, и в XVII столетиях. Лишь во второй половине XVIII в. с завоеванием Крымского ханства была завершена эта многовековая борьба.

До монголо‑татарского нашествия XIII в. степень развития материальной культуры русских земель‑княжеств не уступала, а в ряде случаев и превосходила уровень передовых государств Европы. Вторжение военизированной и хорошо организованной монгольской армии не просто разрушило цветущую культуру восточнославянского мира, но вынудило видоизменить ее, встроив в не менее военизированную и организованную систему, только и способную выстоять в условиях постоянного силового давления Орды на Русь.

Восстановление разоренной страны и отвлечение ее жизненных сил на борьбу за выживание затормозили прогресс русской техники, что имело печальные последствия в эпоху начавшегося качественного развития европейской инженерной мысли, создавшей ряд важнейших изобретений, открытий и усовершенствований. Достаточно сказать, что уже в XV в. в Западной Европе появляются доменные печи, выплавлявшие чугун для последующей переделки на сталь. В России чугунолитейное производство возникает лишь в начале XVII в. Такое же отставание наблюдается и в других отраслях русской техники.

 

§1. СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО И ТРАДИЦИОННЫЕ ПРОМЫСЛЫ

Монголо‑татарское нашествие нанесло страшный удар по русскому сельскому хозяйству. Особенно пострадало земледелие. Пашни заросли «лядиною» – молодым лесом, запустели знаменитые русские черноземы. Сколько‑нибудь безопасная для сельского населения территория начиналась лишь за рекой Окой. Новые земли под пашню осваивались не на юге, а к северу и северо‑востоку от Волги. В системе севооборота всю большую роль стало играть трехполье, хотя сохраняется и подсека, и перелог на лесных росчистях, а в некоторых местах и пашня наездом. Основным пахотным орудием была двузубая соха с железными сошниками. Вертикально укрепленная рассоха позволяла избегать частых в лесной местности зацепов за корневище. Медленно начинает вхсд;;ть в практику удобрение земли навозом. Первое упоминание о «гноище» ‑ навозе содержится в одной из псковских грамот, датированной 1469 ‑ 1485 гг., позднейший список с которой опубликован Л.М. Марасиновой.

Как и ранее, в качестве рабочего скота земледельцы использовали лошадей и лишь изредка волов. Распахав землю, ее засевали семенами хлебных злаков – ячменя, проса, пшеницы, ржи (использовавшейся и в качестве единственной озимой культуры), овса. Основным способом уборки хлебов была жатва серпами. Высушенный и обмолоченный цепами хлеб ссыпали в «житные» амбары.

Среди огородных культур самыми распространенными были репа и капуста. Выращивали также лук, чеснок, огурцы (при раскопках в Новгороде их семена были найдены в слое XIII в.), морковь. Настоящее изобилие овощей на Руси отмечал известный путешественник Сигизмунд Герберштейн. Он же писал о выращиваемых московитами дынях: «Дыни они сеют с особой заботливостью и усердием: перемешанную с навозом землю насыпают в особого рода грядки, довольно высокие, и в них зарывают семя. Таким образом, оно одинаково предохраняется от жара и от холода. Ибо если случайно будет чрезмерный зной, то они устраивают в смешанном с землей навозе щели, в роде как бы отдушин, чтобы семя не сопрело от излишнего тепла; при чрезмерном же холоде теплота навоза оказывает помощь зарытым семенам». В московских, владимирских рязанских садах плодоносили яблони, вишни, сливы. Из ягодных кустарников местным садоводам были несомненно хорошо известны малина и черная смородина.

Важное значение сохраняло домашнее скотоводство. Помимо указанных выше лошадей разводили коров, свиней, реже коз. Растиражированное в прошлом утверждение Герберштейна о том, что лошадей на Руси не подковывали, давно уже доказательно оспорено археологами. Непременным и важным условием ведения хозяйства было устройство птичьих дворов. Помимо обычной домашней птицы – кур, уток, гусей, рачительные хозяева нередко заводили голубей и даже лебедей и журавлей.

Почти на всех русских реках и озерах существовали «рыбные ловли». Традиционно популярное в этом промысле использование неводов, мережей и других сетей, дополнялось и другими способами ловли: крупную рыбу били острогами, ловили удилищами, используя блесны и различные рыболовные крючки, на небольших реках устраивали «ез» – частокол (или плетень), набиваемый поперек водного потока. Если такую «городьбу» устанавливали не во всю ширину реки, то такая ловушка называлась «заезок». Перечислить все виды рыб, бывшие объектом промысла, вряд ли возможно. Укажем лишь наиболее ценные из них: осетр, белуга, стерлядь, севрюга, лосось, сиг, судак, семга, налим, линь, сом и др.

В полном своем объеме сохраняла свое значение охота – и как объект пушного и мясного промысла, и как княжеская и боярская забава. Замечательное разнообразие существовавших охотничьих приемов и уловок неудивительно для бескрайнего лесного и озер‑но‑болотного края, каким была Русь в то время. В источниках упоминается лесная (полешня), полевая, бобровая, утиная охота. Зимой поднимали из берлог медведей, истребляли волков, лис, рысей. Уже упоминавшийся выше Сигизмунд Герберштейн, возглавивший австрийское посольство в Московию, подробно рассказал о любимой Василием III псовой охоте на зайцев, на которую он был приглашен великим князем. Хорошо известно было искусство устройства охотничьих ловушек (цапок, волчьих ям, охотничьих самострелов). Меньше всего известно нам об охоте на морского зверя, несомненно достигшей в XIV–XVI вв. на Русском Севере промыслового значения. Подтверждением тому служит значительный удельный вес «рыбьего зуба» (моржовой кости) в новгородской торговле с ганзейскими городами. Сигизмунд Герберштейн также упоминает об импорте моржовой кости в Турцию, где из них изготовляли рукояти кинжалов. Более полное представление из документов той эпохи можно извлечь об искусстве русской соколиной охоты. «Высоких» соколов и кречетов наперебой выпрашивали у московских князей восточные владыки. Так, в 1466 г. Афанасий Никитин, отправляясь в свое знаменитое путешествие, встретил в Нижнем Новгороде Хасан‑бека, посла ширван‑шаха Фаррух‑Ясара. Встретил и отметил, что Хасан‑бек вез из Москвы 90 русских кречетов. Несколько лет спустя о еще большей услуге просил Ивана III крымский хан Менгли‑Гирей, хотевший получить не только ловчих птиц (кречетов и ястребов), но и специалистов по их обучению – «сокольников». Об охоте с ловчими птицами – соколами, коршунами, ястребами, о приручении их и порядке содержания писал С. Герберштейн.

Бортничество в XIV в. уже было развитым и доходным промыслом. Продукты его – мед и воск в больших количествах вывозились через Новгород и Псков на Запад. Изготовление колод‑бортей и установка их на деревьях требовали настоящего искусства и немалой сноровки. Чтобы уберечь борти от медведей их приходилось поднимать высоко на деревья, используя специальные веревки и подъемники «люльки». Подняв колоду на дерево, бортник крепил ее или на сучьях, или на специальном настиле, покрывая установленную борть лубом и берестой для защиты от дождя. Впрочем, и на самом высоком и гладком дереве существовала опасность разорения пчельников медведями. Поэтому здесь изготовлялись различные защитные приспособления – вешались на веревках чурбаны с острыми шипами и заостренными сучьями, в стволы деревьев и доски настилов вбивались острые ножи и заточенные гвозди.

Помимо указанных, повсеместно распространенных, традиционных промыслов сельское население Руси в ряде районов добывало соль, болотную железную руду, изготовляло древесный уголь, деготь, смолу. Наибольший интерес представляет устройство соляных варниц. В XVI в. русские мастера научились добывать «рассол» (засоленную воду) из скважин, достигавших глубиной 160 м. Для этого стгюилисьнастоя!цне«бугювыевь1шки» высотой до 12–18 м. Под этим дощатым сооружением рыли колодец, в который опускали деревянную трубу «матицу» и через нее вели дальнейшее бурение с помощью больших воротов. Добытый в конце тяжелой, многомесячной работы «рассол» заливали в большие сковороды‑«црены» и на огне выпаривали соль. Большой интерес к соляному производству проявляли русские монастыри. На добыче и торговле этим незаменимым продуктом разбогатели купцы и промышленники Строгановы, костромские дворяне Адашевы, предки Алексея и Даниила Федоровичей Адашевых, сумевших встать в один ряд с главнейшими лицами Русского государства XVI в.

 

§ 2. ГОРОДСКОЕ РЕМЕСЛО

В конце 30‑х гг. XIII в. тяжелейший удар был нанесен русскому городскому ремеслу. Уцелевшие во время монголо‑татарского нашествия мастера были угнаны в Орду ‑ «царство глухое и скверное», откуда возврата им не было. Лишь в XV в. ремесло восстанавливается, и в развитии его намечается некоторый прогресс. Это касается почти всех традиционных для Руси производств – металлургии и металлообработки, прядения и ткачества, гончарного дела, обработки кожи, кости, стекольного дела, деревообработки, ювелирного ремесла. Именно в XV в. литейное дело, бывшее в домонгольское время лишь ювелирным приемом в изготовлении женских украшений и церковной утвари (в том числе и небольших колоколов), превращается в крупную и очень важную отрасль складывающейся металлообрабатывающей промышленности. Большие успехи мастерами‑литейщиками были достигнуты уже в начале XVb. Так, в 1420 г. для Троице‑Сергиева монастыря был отлит колокол, весивший 20 пудов.

Новый этап в развитии литейного дела наступил в 70‑х гг. XV в. Связан он был с началом литья первых .медных орудий. До этого русские пушки были железными. Внедрение новой технологии улучшило качество «наряда» (артиллерийских орудий) и позволило перейти к изготовлению пушек‑пищалей и мортир крупного калибра. Древнейшее на Руси литое медное орудие (шестнадцатипудовая пищаль) было изготовлено в апреле 1483 г. мастером Яковом. До этого русские пушки выковывались из железных полос.

Здесь необходимо сказать несколько слов о спорной проблеме определения времени появления собственного огнестрельного оружия в русских княжествах. Большинство современных историков считает неточной запись тверской летописи, где под 1389 г. было помечено: «Того же лета из немец вынесоша пушкы». При этом указывается наличие неких огнестрельных орудий в Москве во время осады ее Тохтамышем (1382 г.). Однако не учитывается не только факт последующего захвата Москвы, а значит, и этих пушек татарами, но и то, что эти, первые на Руси орудия, скорее всего, были захвачены во время похода 1376 г. московской рати Д.М. Боб‑рока на Волжскую Булгарию. В этой связи сообщение о появлении в 1389 г. в Твери пушек имеет действительно первостепенное значение. На это указывает следующий факт – в 1408 г. осадивший Москву эмир Едигей, зная о наличии в Твери первоклассной артиллерии, послал за ней туда царевича Булата, и лишь откровенный саботаж тверского князя Ивана Михайловича, чрезвычайно медленно готовившего «наряд» к походу, вынудили Едигея изменить планы и, взяв с москвичей не такой уж большой денежный выкуп, уйти обратно в Орду.

Определенную роль в улучшении качества русских артиллерийских орудий сыграли итальянские и немецкие мастера, работавшие в конце XV– начале XVI в. в построенной в Москве Пушечной избе. Хорошо известный строитель Успенского собора «муроль» (архитектор) Аристотель Фиораванти прославился и своим искусством лить пушки и стрелять из них. О признании его артиллерийских способностей свидетельствует участие знаменитого болонца в походе 1485 г. на Тверь, во время которого старый мастер состоял при полковом «наряде».

Кроме Аристотеля Фиораванти, в документах той эпохи упоминаются и другие мастера пушечного дела – Петр, приехавший на Русь в 1494 г. вместе с архитектором Алевизом Фрязиным, Иоганн Иордан, командовавший рязанской артиллерией во время татарского вторжения 1521 г., а еще ранее Павлин Дебосис, еще в 1488 г. отливший в Москве первое орудие большого калибра. Рядом и вместе с иностранцами работали русские мастера – предшественники блистательного Андрея Чехова (ум. 1629 г.), отлившего несколько десятков пушек и мортир, некоторые из которых (именные «Лисица», «Троил», «Инрог», «Аспид», «Царь Ахиллес», сорокатонная «Царь‑пушка», «Соловей» и др.) стали шедеврами литейного дела.

Наличие собственных квалифицированных мастеров, способных изготовлять орудия разных типов и калибров, а также действия ряда пограничных государств (Литвы, Ливонии), стремившихся ограничить проникновение на Русь европейской военной технологии, заставили московское правительство рассчитывать на свои силы в создании новых образцов артиллерийского вооружения. Однако вывод A.B. Муравьева и A.M. Сахарова о том, что с 1505 г. «в Москву уже не приезжали иностранные мастера пушечного дела», звучит излишне категорично. Известно, что через сто лет после 1505 г., в годы, предшествующие началу Смоленской войны 1632 – 1634 гг., шведский король Густав II Адольф направил в Москву своих мастеров, знавших секрет отливки легких полевых орудий – оружия, благодаря которому шведы одержали множество своих громких побед.

В эпоху создания Московского государства заметно изменяется строительная техника. Еще в конце XIII – начале XIV в. на разоренных татарами землях вновь возрождается каменное строительство. Традиции старого русского зодчества были сохранены новгородскими и псковскими мастерами, в ряде случаев сумевшими развить и приумножить их (псковские «звонницы»). Но лишь с появлением в Московском княжестве кирпичного производства и новой (и своей, и заимствованной у итальянских мастеров) технологии был обеспечен небывалый расцвет храмового, гражданского и военного строительства в России. Кирпич производился на государевых заводах и изготовлялся по стандартным размерам (6x3x1,5 вершка; 1 вершок = 4,5 см, позднее – 4,44 см) и имел особое клеймо – в виде государственного герба.

В ремесле, промыслах и быту использовались различные механизмы, иногда достаточно сложные. В домонгольское время были известны токарные станки, воздуходувные меха, подъемные устройства, вероятно, и водяные мельницы, хотя первое упоминание о них относится к 1267 г. В XV в. появляются новые механические устройства: различные типы огнестрельного оружия – пушки‑пищали, мортиры («верховые пушки»), повсеместно распространяются водяные мельницы, нашедшие применение не только в мукомольном деле, но и во многих других отраслях производства. Энергию падающей воды использовали при создании тяжелых рычажных механических молотов, в сложных сверлильных и расточных приспособлениях. В XVI в. с появлением зубчатых передач можно уже говорить о настоящем водяном двигателе, впоследствии почти повсеместно использовавшемся на русских казенных заводах – первых в нашей стране предприятиях мануфактурного типа.

Великим изобретение ремесленного периода развития техники признано появление механических часов, первого прибора‑автомата, созданного для сугубо практических целей. В Европе часы появляются уже в IX–X вв. В России аналогичное устройство было создано в самом начале XVb. В 1404 г. на одной из башен Московского Кремля первые механические часы установил приехавший из Сербии монах Лазарь. Они не имели стрелок, так как вращающимся был сделан циферблат. Летописец записал об этом событии кратко, но выразительно: «Часы постави чюдны велми и с луною, мастер же бе им чернец Лазарь Сербии».

Средства передвижения, использовавшиеся на Руси в XIII‑XVI вв., условно можно подразделить на водный (речной и морской) и сухопутный транспорт. Наибольшего развития речное и даже морское судоходство достигло в Новгородской земле, а в XV‑XVI вв. и в Русском Поморье. О больших походах новгородских ушкуйников либо с осуждением, либо с похвалой сообщают многие летописные своды. В каждом ушкуе помещалось до 30 человек, их оружие и припасы. Корабли этого типа отличались хорошими мореходными качествами и не раз бороздили воды северных ледовитых морей. Так, в 1320 г. в дальний поход на Норвегию новгородцы пошли именно на ушкуях, сначала вдоль побережья Белого, а затем уже и Баренцева морей. В XVb. ушкуи медленно вытесняет речной корабль иного типа – насад, имевший высоко поднятую носовую и кормовую часть, пригодную для установки пушек. В этом, в глазах русских корабельщиков, заключалось большое и явное преимущество насаданад ушкуем. Псковский летописец сделал характерную запись о таком корабле, в 1460 г. захваченном немцами. Враги, войдя «в Норову реку ... насаду псковскую у ловцов с пушками и со всем запасом ратным отняли». Существовали на Руси и морские торговые (юмы) и промысловые (кочи) корабли. О наличии большегрузных транспортных лодок‑белозерок мы знаем из рассказа о строительстве в 1551 г. города Свияжска. Выстроенная первоначально вблизи Углича эта деревянная крепость была разобрана на отдельные детали и фрагменты и на лодках‑белозерках доставлена вниз по Волге в пределы Казанского ханства, где в считанные дни была собрана в устье реки Свияги. Впечатляет и размах этой транспортной операции и ее результативность.

В сухопутных грузоперевозках преобладал гужевой транспорт. Летом грузы перевозили на телегах, зимой – на санях, называвшихся в то время возами. Возницы‑ямщики правили лошадьми, сидя на телегах или санях, а верхом на упряжных животных. В конце XV ‑ начале XVI в. в стране создается служба, ведавшая перевозками и вестовой службой. В середине XVI в. она была сосредоточена в специальном учреждении – Ямском приказе. Однако о существовании государевой ямской службы, несомненно предшествовавшей созданию этого ведомства, свидетельствует рассказ С. Герберштейна, дважды в 1517 и 1526 гг. побывавшего в России. Он отметил, что «государь имеет ездовых во всех частях своей державы, в различных местах, с надлежащим количеством лошадей, так чтобы, когда куда‑нибудь будет послан Царский гонец, у него без замедления наготове была лошадь. При этом гонцу предоставляется полная свобода выбрать лошадь, какую он пожелает. Когда я ехал наскоро из великого Новгорода в Москву, то Начальник почт, который на их языке называется ямщиком, заботился, чтобы ранним утром мне приводили когда тридцать лошадей, а иной раз сорок или пятьдесят, хотя мне было нужно не более двенадцати. Поэтому каждый из нас брал такого коня, который казался ему подходящим...»

Чрезвычайно сложным является вопрос организации денежного обращения в русских землях в эпоху собирания их Москвой. В науке XIII и XIV столетия давно уже получили название безмонетного периода. При этом историков, знавших об отсутствии на Руси монетного металла (прежде всего, серебра), поражал факт выплаты князьями ордынской дани («выхода») именно серебряными слитками, «саумами», весом в 155 г каждый. Общее же количество вывозимых в Орду слитков драгоценного металла (лишь в качестве «царевой дани» туда ежегодно доставлялось 1300 кг серебра) вводило в заблуждение даже восточных авторов, именно тогда ошибочно писавших о Руси как о стране серебряных рудников. Все попытки объяснить это противоречие выглядят неубедительными, особенно же предположения В .Л. Янина, утверждающего о наличии в подвергшихся сокрушительному нашествию княжествах огромных запасов монетного металла. «Громадные фонды серебра, – пишет историк, – были рассыпаны по мелким сокровищницам многочисленных князей, бояр и купцов и... не были достаточно изолированы друг от друга».

С нашей точки зрения, тезис о наличии в разоренной татарами стране столь переполненных серебром сокровищниц неубедителен. Организовать систематический сбор дани на территории «Русского улуса» можно было, только наладив товарообмен имеющейся пушнины, воска, меда, возможно хлеба на западноевропейское серебро, ввозимое через Новгород и Литву, где уже с ХГУ в., как отмечает тот же В.Л. Янин, наблюдается обращение так называемых пражских грошей – чешских серебряных монет.

Чеканка русских монет возобновляется почти одновременно (в конце XIV в.) в трех княжеских центрах – Нижнем Новгороде, Москве и Рязани. Следует учитывать, что в Рязанском княжестве, наиболее тесно в политическом отношение связанном с Ордой, установившаяся денежная система основывалась на обращении монеты аналогичной татарскому дирхему. Именно через приокские рязанские земли проникают на Русь названия монетных номиналов денга («таньга») и алтын.

Чеканка собственных монет в Твери, Новгороде и Пскове, вобравшая в себя опыт нижегородского и московского денежного производства, начинается позднее, не ранее первой четверти XV в.

Русская монетная чеканка имела ряд особенностей. Если в Европе и Золотой Орде легенда и герб воспроизводились на заранее подготовленных кружках, то на Руси штемпелеванию подвергались нарезанные по определенному размеру куски серебряной проволоки, что безусловно заметно ускоряло процесс изготовления монет. Отсюда и характерная форма московских и новгородских денег – овальная, с небольшим выступом по краям.

В эпоху правления Василия II на Московском денежном дворе появляется важное изобретение –маточник – позитивный штемпель, выполняющий роль образца‑эталона, с которого изготовлялись негативные рабочие штемпели.

Существование своих денежных систем в русских княжествах и землях (отмеченное вплоть до реформы Елены Глинской) породило значительное разнообразие монетных типов. Стандартизация их началась лишь в правление Ивана III, добившегося политической независимости от Орды, присоединившего к Москве Новгород и Тверь, города, где осуществлялась собственная монетная чеканка. Следствием начавшейся унификации денежных систем стало отмеченное многими специалистами сюжетное обеднение русского чекана.

В начале XVI в. сохранялась система, установившаяся в правление Ивана III. Монетное производство осуществлялось в Москве, Новгороде, Пскове и Твери. По весу различались «тяжелые» новгородские и псковские монеты (из гривенки серебра (208 г) их чеканили 260) и «легкие» московские и тверские деньги (из гривенки серебра чеканили соответственно 520 таких монет). Сигизмунд Герберштейн отметил наличие на Руси и медных денег – «пулов», игравших роль разменной монеты. Часто упоминаемые в источниках термины «рубль», «полтина», «гривна», «алтын» и в эту, и в последующую эпоху играли роль счетных единиц, не имевших монетного аналога.

Реформа, проведенная в 1533 – 1535 гг. правительством великой княгини Елены Васильевны Глинской, прежде всего определила размер новой монетной стопы, который был значительно снижен. Отныне из гривенки серебра чеканилось не 260, а 300 «тяжелых» монет, весивших по 0,68 г каждая. Отныне такая «тяжелая» монета получила название «копейка» (по изображенному на ней всаднику с копьем), хотя в обыденной речи новые деньги еще долго именовались «новгородками». «Легкая» монета, весившая теперь 0,34 г серебра, получила название «денга». На ней был изображен всадник с поднятой над головой саблей. Появляется и «малая» серебряная монета ‑ «полушка», весившая 0,17 г серебра, на которой чеканили изображение птицы. В рубле (как условно‑счетной единице) было 100 копеек, или 200 денег, или 400 полушек. Чеканка «пулов» была прекращена, и они постепенно исчезли из оборота.

Серебряное сырье, необходимое для монетной чеканки, продолжало поступать из европейских государств в виде слитков металла и монет‑талеров. Поскольку качество исходного материала было очень разным, все, поступающее на монетные дворы серебро, переплавлялось для очистки. Полученный материал отличался высокой чистотой, и вплоть до 40‑х гг. XVII в. в Европе не было более высокопробной серебряной монеты, чем русская.

§3. РАЗВИТИЕ НАУЧНЫХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ

Развитие техники и материальной культуры в целом требовало научной проработки целого комплекса возникавших перед изобретателями и мастерами задач. Именно в этот период на Руси зарождаются первые естественно‑научные представления о природе, давшие толчок дальнейшему развитию прикладной химии, математики, астрономии, минералогии, географии и геодезии, биологии и медицины. Отличительной чертой научного поиска того времени являлось теологическое восприятие мира. Этим объясняется сохранение значительных псевдонаучных напластований во многих областях знаний. Астрономия продолжала уживаться с астрологическими гаданиями, ученые‑химики сплошь и рядом оказывались алхимиками, все более точные географические представления основывались все же на невероятных и фантастических «космографиях».

В уже устаревшей работе Т.Н. Райнова «Наука в России в XI – XVII вв.», явно преувеличивалась техническая и культурная отсталость Руси, равно как и вопросы появления естественных наук, и проблемы развития русской технической мысли. Например, очень сомнительными представляются утверждения автора о том, что без иностранных мастеров русские пушкари не могли даже сносно стрелять из пушек. То же писал он и о строительстве крепостей, починке часов, поиске рудных месторождений и т.п. Эти утверждения были подвергнуты достаточно подробному анализу в монографии B.K. Кузакова «Очерки развития естественно‑научных и технических представлений на Руси» (М., 1976). К сожалению, эта, в целом интересная и содержательная работа, содержит ряд хронологических ошибок и фактических неточностей, существенно умаляющих ее достоинства. Так, упоминая о смерти в Орде рязанского князя Романа Ольговича, автор датирует это событие 1230 г. – временем, когда еще не существовало никакой Орды, а следовательно, и необходимости русским князьям ездить на поклон к татарским ханам. Сразу же бросается в глаза и ошибочная датировка 1525 г. рукописного учебного курса геометрии Ивана Елизарьева, написанного в первой четверти XVII в. И особенно показательна очень существенная ошибка, возможно опечатка, в определении времени отъезда опального (? – так в тексте) патриарха Никона в ссылку (? – так в тексте) в Воскресенский монастырь – 1604 г. В действительности же в Новоиерусалимский Воскресенский монастырь патриарх Никон удалился в 1658 г. Существенной недоработкой является и то, что В.К. Кузаков в своей работе лишь упомянул, но не рассмотрел организацию монетного производства, техники книгопечатания, ряда других важнейших новаций той эпохи. Помимо этого, автор ошибочно полагает, что колокола появились на Руси из Византии, хотя в настоящее время установлено, что русские колокола имеют западноевропейское (возможно, ирландское) происхождение. Не заметил В.К. Кузаков и предпринятую во второй половине XVI в. неудачную попытку организовать в Москве производство бумаги и, что еще важнее, существования на Руси значительного числа «чертежей» – географических карт, небольшая часть которых все же дошла до нашего времени.

Все вышесказанное свидетельствует об отсутствии в нашей специальной литературе полного и систематического труда, освещающего период зарождения русской науки, ее связи с техникой и производством, а также того воздействия, которое оказывала она на материальную культуру нашего народа. Вряд ли возможно осуществить эту актуальную задачу в данном учебном курсе, но обозначить ряд ключевых позиций необходимо.

Развитие астрономических наблюдений сдерживалось отсутствием специальных приборов – первая подзорная труба появилась в Москве лишь в начале XVII в., но всего через считанное число лет после ее изобретения в конце XVI в. голландским оптиком Хансом Липперсгеем. Узнав об этом, построил несколько телескопов своей конструкции Галилей, тогда же начавший свои наблюдения лунной поверхности, результаты которых были опубликованы в 1610г. Несмотря на это, в предшествующую эпоху следует отметить и подчеркнуть точное знание русскими летописцами причин некоторых небесных явлений. О произошедшем 29 июня 1563 г. кольцеобразном солнечном затмении в Псковской летописи было записано, что произошло оно, так как «месяц подошол под Солнце и бысть мрачно не много, в начале рожения месяца».

Важный толчок астрономическим исследованиям дала необходимость составления новых Пасхалий. Старые, составленные еще в Византии, таблицы исчисления времени Пасхи и других подвижных церковных праздников, были доведены лишь до 1492 г. (7000 г. от Сотворения мира), когда ожидался «конец миру». Несбывшееся пророчество потребовало, во‑первых, переосмысления идеи оправданности точного указания дат «конца мира» (Иосиф Волоцкий прямо указывает на невозможность такого знания), а во‑вторых, нового точного определения дней предстоящих церковных календарных праздников. Итог многолетнему труду подвел новгородский иерей Агафонник, в 1540 г. завершивший составление Пасхалии на 532 г. вперед.

Практическая арифметика и геометрия были широко распространены на Руси и в предшествующие столетия. Определенные математические знания необходимы были при расчетах конструкций зданий, в торговых операциях, при сборе налогов, в крупном, например литейном, производстве, составлении переписных и писцовых книг, ведении фортификационных работ, определении расстояний, пройденных войском или судовой ратью.

В эти века продолжалась разработка наименований для крупных числовых разрядов. В конце XV в. на Руси имелись обозначения для десяти тысяч ‑ «тьма», ста тысяч – «легион», миллиона – «ле‑одр»; в XVI в. к ним добавилось обозначение для десяти миллионов – «ворон»; в конце XVI – начале XVII вв. появляется название «колода» для обозначения числа в сто миллионов.

В конце XV в. зарождается совершенно иной, основанный на математическом планировании принцип проектирования вновь возводимых фортификационных сооружений. До этого русские города строили по линии естественной возвышенности, укрепляя рвами и валами. Теперь же стены и башни новых крепостей стали возводить по пропорциональному геометрическому плану. Первым сооружением такого типа стали укрепления Иван‑города, мощной, квадратной в плане цитадели, заложенной на северо‑западной границе России в мае 1492 г. При проведении работ по расширению крепости в 1507 г. зодчими Владимиром Торгканом и Маркусом Греком в западной части Девичьей горы (по самой ее кромке) было построено трапециевидное новое укрепление, усилившее оборонительные возможности Иван‑города. Предварительные математические расчеты, несомненно, производились при построении крепостей – Коломенской (1525–1531 гг.), Зарайской (1531 г.) и др.

Ведение таких работ требовало специальных познаний и прежде всего необходимых учебников (не дошедших до нас, но, несомненно, существовавших) и практических руководств. В одном из таких специальных пособий «О земном же верстании, как земля верстать», объяснялось, как вычислять площади квадрата, прямоугольника, треугольника, трапеции, параллелограмма и приложены задачи по вычислению этих геометрических фигур с примерными чертежами.

Выявить уровень математических знаний той эпохи помогает, как ни странно, и изучение ряда антицерковных движений. Новгородские еретики XV b. умели определять по Евклиду сферу, вычислять углы, знали о градусном делении зодиака. «Жидовствующие» математики решали задачи равенства треугольников и вычисляли сумму углов таких треугольников.

Механика как раздел физики, изучающий самые простые и наглядные физические явления, также получила сугубо практическое применение; как правило, при изготовлении различных технических приспособлений, о которых говорилось выше, но и при определении механических свойств материалов. Это, в свою очередь, позволило создать уникальные высотные сооружения: храм Вознесения в селе Коломенском (1532 г.), вознесшийся вверх на 58 м; Покровский собор (1555–1561 гг.) и надстроенный в 1600 г., по приказу Бориса Годунова, восьмигранный столп церкви‑колокольни Ивана Великого, высота которого с крестом достигла 81 м. Возведение этих сооружений потребовало не только точного расчета всей конструкции, но и задачи распределения масс на основание храмов. Только с помощью математически и физически верно найденного баланса русские мастера смогли избежать обрушения столь высоких и тяжелых многоярусных конструкций.

Углублению изучения основ механики способствовало появление практической баллистики. Точные расчеты полета ядра становятся необходимыми при ведении навесного артиллерийского огня из «верховых» орудий (мортир), применявшихся при осаде крепостей. Как правило, цель в таких случаях была укрыта за линией стен, бастионов и других укреплений.

Прорыв в освоении основ химии произошел также после появления и внедрения в военное дело огнестрельного оружия. Необходимость изготовления качественного пороха требовала орга‑низации производства селитры, горючей серы и более качественного древесного угля. Мастера «зелейного» (порохового) дела умели изготовлять специальные добавки, улучшавшие качество изготовляемого ими взрывчатого вещества. При производстве зажигательных снарядов каменное ядро обмазывали горючим составом, в которое входили льняное масло, смола, селитра и сера. Для шумового эффекта в порох добавляли сернистую сурьму и сулему. При осаде врагами русских городов в минной войне известны случаи использования осажденными «смрадных» составов, в процессе горения которых образовывались удушающие газы. Помимо пороха, в таких случаях использовались сера, водка, селитра, смола и деготь.

Хорошие познания в области химии необходимы были при изготовлении всевозможных красителей, в том числе красок и чернил. Известны сотни рецептов приготовления лаков и красок, чернил и туши. Для улучшения качества получаемых составов в них добавлялись различные растительные и минеральные вещества. Так, в чернила для придания им вязкости добавляли желчь, мед и камедь, краски растирали с хлебным квасом и «карлуком» (рыбным клеем), часто добавляли в них яичный желток. Красную краску «киноварь», добывавшуюся ранее из растительного вещества «крутика», теперь получали путем растирания ртути с серой, получая таким образом имевший красный цвет сульфид ртути, или сернистую ртуть.

Опытным путем достижения бытовой химии внедрялись в производство продуктов питания, особенно получаемых путем брожения и возгонки, различных косметических средств (карминовых румян, свинцовых или ртутных белил, банного щелока и др.), кожевенное дубильное производство, солеварение и смолокурение.

Развитие геологии и минералогии напрямую связано было с ростом технического производства и горнорудным делом, а также потребностями казны в драгоценных металлах, других полезных ископаемых. В конце XV в. внимание правительства привлекает восточная окраина Московского государства – богатое минеральными запасами Приуралье. В летописях сохранилась запись об отправке в 1491 г. на реку Печору настоящей изыскательной экспедиции с четко поставленной задачей – искать серебряную и медную руду. И хотя месторождений серебра на Печере найти не удалось, но залежи медной руды, столь необходимой для литейного производства, были найдены.

Границы географического пространства, освоенного русскими путешественниками, паломниками, купцами значительно расширились. Сохранялись старые маршруты «хожений» – в Палестину, Египет, Грецию. К ним прибавились новые. Не по своей воле русские посольства во главе с самыми видными из князей отправляются в Каракорум – столицу далекой Монголии. Предприимчивые новгородцы и устюжане осваивают районы побережья не только хорошо известных теперь Белого и Баренцева морей, но и Карского моря. Охотничьи и промысловые ватаги неоднократно проникали за Каменный пояс (Уральские горы), доходя до реки Обь. Известно несколько военных походов русских воевод в Сибирскую землю. Первое упоминание в летописи о такой экспедиции относится еще к 1364 г.: «Той зимы с Югры новгородци при‑ехаша, дети боярския и молодыи люди, и воеводы Александр Абакунович, Степан Ляпа, воевавше по Обе реки до моря, а другаа половина рати на верх Оби воеваша...» В конце XV в. походами в Сибирь ходили рать князя Ф.С. Курбского‑Черного и И. Салтык‑Травина (1483 – 1484), а пятнадцать лет спустя – лыжная рать князя С.Ф. Курбского и П. Ушатого (1499 ‑ 1500), во время последней экспедиции, по некоторым сведениям, было составлено описание Уральских гор «от моря до моря».

Из «хожений» того времени самым выдающимся по продолжительности и длине маршрута было странствие тверского купца Афанасия Никитина (ум. 1472 г.). Отправившись в 1466 г. вниз по Волге с торговым караваном, следующим в Дербент и ограбленный по дороге татарами‑ногаями, он на свой страх и риск отправился далее в Ширван (Северный Азербайджан), затем в Персию и Индию, а на обратном пути посетил африканский берег (Сомали), город Маскат в Аравии и Турцию. Длительное и опасное путешествие подорвало силы и здоровье путника. В 1472 г. «Смоленска не дошед» Афанасий Никитин умер. Его знаменитое «Хожение за три моря», зафиксировавшее беспримерный подвиг разоренного тверского купца, в 1475 г. было передано дьяком Василием Мамыревым летописцу, в переработанном виде включившему их в свой свод, дошедший до нас в двух изводах – Летописном 1518 г. (Львовская и Софийская II летописи) и Троицком изводе конца XVв. (Ермолинская летопись).

Образование Московского государства, в нелегкой борьбе с татарскими ханами завоевавшим и отстоявшим свою независимость, имело следствием налаживание дипломатических отношений с Турцией (первое посольство – 1496 г.), Молдавией, Ираном, итальянскими государствами, Литвой, Ливонским орденом, Швецией и, наконец, Англией (первое посольство – 1556 г.; отправилось в путь с английским капитаном Р. Ченслером).

В нашей литературе имеется свидетельство о том интересе, который испытывали русские люди к Великим географическим открытиям европейцев. Во второй четверти XVI в., вскоре после знаменитого плавания Ф. Магеллана московский посол в Риме Дмитрий Герасимов (Митя Малый) перевел на русский язык с латыни описание этого путешествия, составленное со слов уцелевших его участников Максимилианом Трансильваном, секретарем императора Карла V. Из бесед с Дмитрием Герасимовым итальянский автор Паоло Джовио (Павел Иовий) Новокомский почерпнул важные географические сведения о России, которые включил в свое сочинение «Книга о посольстве Василия, великого государя Московского, к папе Клименту VII». Именно в этом нашумевшем трактате утверждалось о возможности плавания по Северному Ледовитому океану к Китаю и Индии, что в итоге побудило английских капитанов искать этот морской путь, открыв дорогу к устью Северной Двины ‑ на Русь.

В 1525 г. итальянский картограф Батиста Аньезе, со слов того же Дмитрия Герасимова, составил одну из первых карт Московии. Многие исследователи полагают, что в основу ее была положена карта, привезенная в Рим русским послом.

Большой интерес вызывает сохранившееся в тексте сочинения С. Герберштейна описание русской справочной книги «Дорожник» («Указатель пути в Печеру, Югру и к реке Оби»), в котором были даны и основные путевые маршруты, и расстояние в верстах от Москвы до Вологды и Холмогор, говорилось о Северной Двине, шестью устьями впадавшей в Белое море. Путешественник мог почерпнуть из этой книги сведения о Пустозерске, Уральских горах, народах и племенах Сибири, флоре и фауне этого края. Видел Герберштейн и русскую лоцию «Плавание по Ледовитому морю», дававшую описание корабельного пути из Белого моря в Копенгаген вокруг Скандинавии. Существует предположение, что карта, опубликованная в сочинении Герберштейна, также была составлена по русским образцам, настолько точно определены в ней очертания озер Новгородской земли, а также протекающих здесь рек. Бытование на Руси подобных карт – «чертежей» уже доказано наукой. Картографические работы в Московском государстве достигли большого размаха, при котором только и возможно было составление в 1552 г. повелением Ивана IV несохранившегося чертежа всего Московского государства, о чем писал еще В.Н. Татищев.

В 1542–1555 гг. была изготовлена карта, авторами которой стали беглый московский окольничий Иван Васильевич Ляцкий (в 1534 г. вместе с князем С.Ф. Бельским «отъехавший» в Литву) и польский художник Антоний Вид. Карта была гравирована на 6 листах и по московскому обычаю, заимствованному у итальянцев, ориентирована на юго‑восток (дельта Волги и Крым в такой проекции помешались в верхней части изображения). На карте Ляцкого и Вида сделано было специальное обозначение масштаба («в верстах и милях»).

Древнейшей сохранившейся собственно русской картой является «Чертеж земли по реке Солонице» , хранящийся в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки. Составлен он был около 1530 г. На карте запечатлен участок правобережья реки Волги около Костромы. На обороте «чертежа» сделана пояснительная запись о покупке обозначенного на нем участка земли Троице‑Сергиевым монастырем (ОР РГБ. Ф.303. № 518. Л. 417 об.). Первое же упоминание о картографических работах для межевых целей относится к 1483 г., когда отводилась земля Сне‑тожскому монастырю.

Что получало отображение на русских картах‑чертежах? Наличие растительности, населенных пунктов, пустошей, оборонительных сооружений, указание их принадлежности, приведение прежних и новых названий. В XVI ‑ XVII вв. отечественная картография сохраняет самобытность своей графики, тесно связанной с иконописными традициями, свободное владение разными масштабными уровнями. Как отмечают специалисты, некоторые виды русских географических чертежей, прежде всего отображающих хозяйственную деятельность населения, не имели аналогов в мировой культуре того времени. Давно уже отмечено существование интересных изображений картографического характера на книжных миниатюрах и лицевых летописях той эпохи. К XVI в. относятся несколько иконописных карт, в том числе икона «Видение пономаря Тарасия» (ок. 1530 г.), самая древняя из имеющихся. Икона Псково‑Покровской Богоматери концаXVI в., с изображением стен Псковского кремля, реки Великой и Мирожского монастыря исчезла в годы Второй мировой войны, но в каталоге Мюнхенской выставки 1969 г. была приведена ее черно‑белая фотокопия, с пометой о принадлежности «частному лицу в ФРГ».

Знания в области биологии оставались на уровне предшествующей исторической эпохи. Об этом свидетельствует широкое распространение переводного греческого сборника «Физиолог», возникшего в Александрии еще во II – III вв. Примечательно, что вXV‑ XVI вв. славянские переводы «Физиолога» продолжают распространяться только в русских списках. Это был сборник сведений о действительных и вымышленных свойствах реальных и легендарных животных, камней и деревьев. Каждая статья (обычно их около 50) двучастна – в первой содержится описание живого существа, его повадок, во второй – символико‑аллегорическое толкование их в духе христианской традиции. «Физиолог» или некоторые его статьи были известны еще в Киевской Руси – об этом свидетельствует описание горлицы в «Поучении» Владимира Мономаха.

В рукописной традиции переводов этого памятника в XV в. известны случаи совмещения его с «Толковой Палеей»; как правило, в таких сборниках помещались миниатюры с изображением описываемых зверей и птиц. Назидательностью отличались статьи о зверях – льве, слоне, олене, лисице, змее, ехидне, утропе (антилопе), о птицах – орле, фениксе, горлице, неясыти (пеликане), дятле, стерце (аисте) и др. Приведем в качестве образца содержащееся в «Физиологе» описание одного из «свойств» льва: «Когда львица родит, то приносит мертвого и слепого детеныша, сидит и сторожит его до трех дней. Через три же дня приходит лев, дунет ему в ноздри, и детеныш ожил. То же и с верными народами. До крещения они мертвы, а после крещения очищяются Святым Духом».

Русская медицина в основе своей оставалась на уровне, когда лекарское дело было тесно связано со знахарством. В качестве средств лечения знахари использовали травы, коренья, минералы, ткани животных. Появляются первые «определители» лекарственных трав – «травники», ранее известные под названием «зе‑лейники». Количество лечебных трав, упоминаемых в рукописях XVI – XVII вв. колеблется от 20 до 150. Необходимо особо подчеркнуть, что, несмотря на явную неэффективность такой медицины в борьбе с эпидемическими болезнями, ряд используемых народными целителями лекарственных средств и методов, давал необходимый лечебный эффект, что создавало почву для сохранения этой традиции. Консервации методов народной медицины способствовала очевидная слабость системы врачевания, установившаяся в европейских странах, где больных истощали многочисленными кровопусканиями, пиявками, клизмами, прижиганиями, злоупотребляли рвотными и слабительными средствами, назначениями в больших дозах ядовитых веществ.

С европейскими методами лечения русские врачеватели смогли познакомиться еще в конце XVв., когда в Московию стали приезжать иностранные лекари. Уровень их специальных познаний был невысок, часто допускались врачебные ошибки, наносившие серьезный вред здоровью больного, иногда такое лечение заканчивалось смертью пациента. Возможно поэтому наказание за подобный непрофессионализм было очень суровым. Так, в 1490 г., когда к заболевшему «камчюгой» (подагрой) царевичу Ивану Ивановичу был вызван иностранный врач «мистр Леон», снадобья, которые он давал больному, а также назначенные им процедуры привели к ухудшению самочувствия пациента, отчего он вскоре «умре». «Мистр Леон» был обвинен в плохом лечении царевича и казнен.

Другой известный врач‑иностранец, вестфалец Елисей Боме‑лий был придворным медиком и астрологом Ивана IV. Помимо лекарств, он, по приказу царя, готовил яды для его приближенных. Среди отравленных Бомелием людей был видный опричник Григорий Грязной. Вскоре, однако, опала обрушилась и на лекаря‑отравителя, попытавшегося бежать за рубежи России, но схваченного. После страшных пыток он был заживо изжарен на вертеле.

В середине XVI в. в Москве появляются первые фармацевты – голландец Арендт Клаузендт (1566 г.) и англичанин Томас Корвер (1567 г.). В 1581 г. здесь уже существовала настоящая аптека, создателем которой был англичанин Джеймс Френч (в русском произношении Френшам). В ней производились лекарства, изготовленные из трав, камфоры, ревеня, мускуса. Если первоначально покупателями аптеки Френча была лишь московская знать, то впоследствии в этой и других московских аптеках лекарства продавались всем желающим. В 1595 г. в документах появляется упоминание Аптекарского приказа, первоначально чисто дворцового учреждения, с 1630‑х гг. получившего общегосударственное значение. Аптекарский приказ ведал не только медицинским обслуживанием царской семьи, придворных и служилых иноземцев, но и занимался предотвращением эпидемий, изготовлением различных настоек (спиртосодержащих напитков), кислот, лаков и красителей для Оружейной палаты и Пушкарского Приказа. В ведении его находились и московские аптекарские огороды, на которых выращивались лекарственные травы. Первый из них существовал уже в XVI в. Об этом свидетельствует изображение его на «Петровом чертеже» 1600 ‑ 1606 гг. ‑ за рекой Неглинкой между Боровицкими и Троицкими воротами Кремля.

В целом XVI в. стал важным рубежом в развитии материальной культуры Московского государства. Произошедшие почти во всех отраслях техники заметные качественные изменения имели следствием постепенное становление и дальнейшее развитие естественно‑научных представлений, которые, в свою очередь, нашли отражение в русском искусстве того времени.

 

§ 4. ЗОДЧЕСТВО И ДУХОВНАЯ КУЛЬТУРА

 

 

Несмотря на тяжкие последствия монгольского завоевания для русского каменного зодчества, традиции которого в разоренных татарами русских землях начали восстанавливаться лишь после полувекового перерыва (первый каменный храм в Северо‑Восточной Руси – Спасо‑Преображенский собор ‑ был построен в 1285 –1290 гг.

в Твери), следует отметить сохранение их в галицко‑волынских, смоленских, полоцких, новгородских и псковских землях. Важным представляется тот факт, что в некоторых из уцелевших городов древнерусские архитектурные традиции были не только сохранены, но и приумножены. Сказывалось либо влияние западноевропейского готического стиля как на Волыни (ряд деталей Каменецкой башни, в частности свод на нервюрах и трехлопастная форма оконных проемов), либо появлялись интересные новации собственных зодчих, как в Новгороде, так и в Пскове.

Эти два города – Великий Новгород и его бывший пригород Псков – в XIV – XV вв. являлись единственными значительными центрами русской культуры, которым каким‑то чудом удалось устоять в борьбе с немецкими и шведскими рыцарями, избежать и татарского разгрома и литовского завоевания.

Более традиционно было новгородское зодчество. Однако и здесь несколько меняется стиль возводимых каменных построек. Сохранив традицию возведения четырехстолпного одноку‑польного храма, новгородские зодчие стали использовать вместо позакомарного покрытия – трехлопастное, вместо трех апсид – одну, опущенную до половины здания. Характерной особенностью этих сооружений было устройство голосников – замурованных в стены и своды глиняных горшков и кувшинов, улучшающих акустику внутри храмового придела. Большинство сохранившихся до наших дней каменных новгородских церквей имеют характерную восьмискатную крышу. К такому типу построек относятся: пригородная церковь Николы наЛипне (1292 г.), церковь Спаса на Ильине улице (1374 г.), церковь Петра и Павла в Кожевниках (1406 – 1407 гг.).

Образцом новгородского гражданского зодчества той поры стала Грановитая палата, которую в 1433 г. возвели немецкие и новгородские мастера. В этом здании заседал Совет господ – верхушка новгородского боярства.

Подобно новгородским храмам псковские каменные церкви невелики по размерам, но заметно отличаются от них по ряду характерных деталей: асимметрия всей постройки, обусловленная наличием придела и звонницы, а также обязательное наличие подклета ‑ подвального помещения, использовавшегося для хранения не только церковного имущества, но и купеческих товаров. Особенно следует выделить появление псковских каменных звонниц – прообраза русских колоколен, характерной формы столпообразных сооружений имевших несколько пролетов с проемами для колоколов. Типичным украшением псковских построек стали темно‑зеленые поливные изразцы. Среди сохранившихся храмов наиболее интересны церковь Василия на Горке (1413 г.), церковь Богоявления со звонницей на Запсковье (1496 г.).

Московское каменное зодчество начинает развиваться лишь в 20 – 30‑х гг. XIV в. Построенные тогда в Москве 4 каменных храма, к сожалению, не сохранились и известны лишь по названиям, унаследованным знаменитыми кремлевскими соборами. Древнейшими же сохранившимися памятниками являются Успенский собор в Звенигороде (1400 г.), собор Рождества Богородицы в Саввино‑Сторожевском монастыре (1405 г.) и Троицкий собор Троице‑Сергиева монастыря (1422 г.).

Подобно белокаменным храмам Владимиро‑Суздальской Руси в московских соборах сохраняются три высокие апсиды, но уже нет каменных барельефов и аркатурных поясов.

В конце XV в. в Московском княжестве начинается строительство кирпичных зданий – Духовская церковь Троице‑Сергиева монастыря (1476 г.). Уникальность этой постройки заключается в использовании ее создателями элементов московского и псковского архитектурных стилей, что заметно выделяет ее в сравнении с другими храмами той эпохи. Строители Духовской церкви использовали характерные для московского зодчества киле‑видные закомары и перспективные порталы, но над зданием поместили характерную звонницу под барабаном, увенчанным куполом. Однако качество изготовляемого кирпича и раствора было невысоко и не годилось для крупных построек, что самым наглядным образом было продемонстрировано одним майским вечером 1474 г., когда обрушилась часть здания нового Успенского собора. Его начали строить весной 1472 г. мастера Иван Кривцов и Мышкин. Спустя два года, видимо после небольшого «труса» (землетрясения), недостроенное здание развалилось. Одной из главных причин разрушения собора стало плохое качество известкового раствора, на что независимо друг от друга указали и вызванные псковские мастера, и прибывший в мае 1475 г. в Москву итальянский архитектор Аристотель Фиораванти, которому и было поручено построить новый Успенский собор в Московском Кремле.

Внимательно изучив традиции древнерусского зодчества, посетив Владимир, Ростов Великий, Ярославль, Великий Устюг, а, по‑видимому, и Новгород, Фиораванти выстроил собор, который, внешне напоминая владимирский, воплотил в себе все лучшее, что было наработано итальянской и русской архитектурными школами. Сохранив владимирское пятиглавие и аркатурный колончатый пояс, мастер сделал нефы храма более широкими, равными по высоте и протяженности, что свойственно для готики, уменьшил до 6 количество столпов, 4 из них сделав круглыми. Все эти столпы‑колонны были более тонкими и легкими благодаря использованию железных крепежных связей, заменивших деревянные детали. Увеличило простор внутреннего помещения храма и отсутствие хоров. Строительство Успенского собора, впоследствии признанного классическим образцом православного зодчества, продолжалась четыре года и завершилось в 1479 г.

Успешный симбиоз русской и итальянской архитектурных традиций имел очень перспективное продолжение. Один за другим в Россию приехали Марко Руффо, Пьетро Антонио Солари, Алевиз Фрязин (Миланец), Алевиз Фрязин (Новый), Антон Фрязин и другие мастера, трудами которых был выстроен новый (кирпичный) Кремль. Ведущую роль в его сооружении сыграл Пьетро Антонио Солари. Почти полностью повторив очертания старой белокаменной твердыни 1367 г., новая кирпичная крепость, возведение которой было начато в 1485 г. и закончено в 1495 г., отличалась особой прочностью. Толщина ее стен и башен делала весь оборонительный комплекс совершенно неуязвимым для самой сильной артиллерии того времени. Построенные по кромке кремлевского холма 18 башен были соединены несколько изломанной по линии стеной с меньшими стрельницами и характерной формы узкими двурогими зубцами.

Помимо крепостного строительства, итальянские мастера оставили в русской столице и другие свидетельства своего архитектурного дарования: Грановитую палату, сооруженную в 1487 – 1491 гг. зодчими Марко Руффо и Пьетро Солари, храм‑колокольню Ивана Великого, построенную Боном Фрязиным в 1505 – 1508 гг., Каменные палаты в Кремле, возведенные в 1499‑1508 гг. Алевизом Фрязиным Миланцем (ныне – 3 нижних этажа Теремного дворца) и, наконец, Архангельский собор (1505–1508 гг.), ставший усыпальницей московских государей – дивное творение Алевиза Фрязина Нового, многие находки которого – раскрепованные карнизы, «раковины» в тимпанах закомар и др. – получили широкое распространение в русском зодчестве.

В отличие от своих земляков строитель Архангельского собора, в котором многие историки склонны видеть венецианца Аль‑визе Ламберти ди Монтаньяно, приехал в Москву из Крыма, где строил для хана Менгли‑Гирея дворец в Бахчисарае. Возможно, в этом факте и следует искать разгадку интереса именно к итальянской архитектурной школе, которую неизменно выказывали тогда московские власти. Политическая связь Москвы и Крыма, в эпоху Ивана III и Менгли‑Гирея осуществлявшаяся через кафин‑ских купцов‑караимов (Хозя Кокос и др.), была очень тесной, что подразумевало близкое знакомство их с состоянием дел в соседнем дружественном государстве. У нас нет сведений о том, что знал московский государь о работах итальянских зодчих – предшественников Алевиза Нового в крымских городах, но, несомненно, оттуда сведения о высоком уровне их мастерства проникли на Русь.

Несмотря на использование при перестройке Московского Кремля опыта итальянских мастеров, рядом с ними на равных работали русские (псковские) мастера, которыми были построены Благовещенский собор (1484–1489 гг.) и церковь Ризоположения (1484–1486 гг.). В строительных лесах находилась в то время не только Москва. История сохранила имена ростовских зодчих: строителя Успенского собора Кирилло‑Белозерского монастыря Прохора, Григория Борисова, работавшего в Борисоглебском монастыре под Ростовом Великим.

В изобразительном искусстве XIV – XV вв. по своему вкладу в русское искусство выделяются два знаменитых мастера‑иконописца – Феофан Грек и Андрей Рублев.

До приезда на Русь Феофан работал в Константинополе, Гала‑те, крымской Кафе. Традиции, идейный пласт византийского искусства он привнес и в русскую живопись. Им было расписано около 40 храмов в Новгороде Великом, Нижнем Новгороде и Москве. Особенно следует выделить фрески, сделанные Феофаном Греком в новгородской церкви Спаса Преображения на Ильине улице. Философская концепция художника, основанная на византийском догмате всеобщей греховности, преступного удаления человека от Бога, нашла воплощение в изображенном здесь (на купольном своде) образе Спаса Пантократора, безжалостного судии, грозно взирающего на недостойный снисхождения мир людской. Не менее жестоки и беспощадны три ангела «Троицы» Феофана, явившиеся старцу Аврааму и его жене Саре, чтобы поведать им о рождении сына. Это не предсказание радостного события, а очередное напоминание о грядущем возмездии грешному миру.

Совсем иные идейные основы двигали кистью Андрея Рублева (ок. 1360‑1430), художника, совершившего настоящую революцию в средневековой русской живописи. Приняв монашеский постриг в Троице‑Сергиеве монастыре, онтто духу был очень близок основателю этой обители Сергию Радонежскому, трактуя образ Творца как «благого судии», открытого людям. Хорошо зная об идейных основах творчества Феофана Грека (вместе с этим мастером и Прохором из Городца в 1405 г., Рублев участвовал в росписи Благовещенского собора Московского Кремля, фрески которого, к сожалению, не сохранились), он сознательно избрал для себя совершенно иную мировоззренческую позицию. Центральным произведением Рублева стала икона «Троица», в которой мастер использовал очень редкий вариант изображения этого библейского сюжета – в нем нет ни Авраама, ни Сары, ни слуги, закалывающего жертвенного тельца. Автор сосредоточил свое внимание на чистых и светлых ангелах, облик которых несет очень важную смысловую нагрузку – напоминая о великой гармонии, любви и мире. Не случайно именно творчество Рублева было востребовано последующей эпохой, во время которой так ценилась высказанная им идея «премирной тишины безгласности». Не в этом ли таится причина беспримерного решения Стоглавого собора 1551г., представившего творчество Рублева как канонический образец для каждого русского живописца.

Крупнейшим представителем московской школы живописи второй половины XV в. был Дионисий, которому Иван III поручил роспись построенного Аристотелем Фиораванти Успенского собора. В отличие от Рублева, которого интересовал внутренний, духовный мир человека, Дионисий стремился запечатлеть внешнюю красоту. Живописец полностью отказывается от изображения страдания. Даже в его иконе «Распятие» (1500 г.) нет ни малейшего намека на муку Иисуса Христа, фигура которого представлена парящей в пространстве, а общий возвышенный настрой создателя иконы подчеркивает избранный им красочный колорит, создающий ощущение умиротворения и покоя. Характерными особенностями художественного стиля Дионисия было изображение удлиненных (вытянутых) фигур, поражающих своей бестелесностью; тонкость рисунка; изысканные цветовые решения. Широкую известность приобрели «житийные» иконы Дионисия, на которых он изображал наиболее значимые события из жизни русских святых («Митрополит Петр в житии», «Митрополит Алексий в житии»).

По стопам Дионисия пошли его сыновья – Владимир и Феодосии, под руководством которого были изготовлены фрески московского Благовещенского собора. В этой интересной стенописи нашла художественное воплощение идея преемственности власти московских государей от византийских императоров и киевских великих князей. Вместе с сыновьями Дионисий всего за 34 дня в 1502 г. исполнил иконостас и расписал собор Рождества Богородицы в Ферапонтовом монастыре – подлинный шедевр русского изобразительного искусства.

Увлечение аллегориями привело к возникновению в конце XVI в. направления, представители которого, стремясь изобразить внешнюю утонченную красоту, обращали внимание на совершенство собственной изобразительной техники. Речь идет о «строгановской школе», названной в честь известных солепромышленников и купцов Строгановых, по заказам которых работали многие творившие в этой манере мастера. Существует и другая точка зрения, объясняющая сосредоточенность таких художественных произведений во владениях Строгановых тем, что они, почти единственные в стране, не были разорены в Смутное время. Бросающейся в глаза особенностью живописи «строгановской школы» были небольшие размеры икон и тонкая проработка деталей рисунка, современниками определявшаяся как «мелочное письмо». Часть искусствоведов склонна считать сохранившиеся в строгановских вотчинах иконы мало связанными с жизнью, другие отмечают правдивое изображение природы, подчеркивая, что композиция таких икон всегда включает пейзаж с низким горизонтом, а фон заполнен причудливыми облаками и «явлениями». Известнейшими мастерами «строгановской школы» были Прокопий Чирин (икона «Никита воин»), Истома Савин и его сыновья, превзошедший отца талантом Никифор Савин («Чудо Георгия о змие»), и Назарий.

Ярко противопоставлена «строгановской» «годуновская школа» живописи, явившаяся результатом синтеза традиций различных иконописных стилей – киевского, ярославского, ростовского, новгородского и псковского. Мастера, работавшие по заказам Бориса Годунова и его близких (отсюда название школы), стремились вернуться к идейным основам предыдущего времени, дополняя их характерными штрихами, призванными символизировать благостность и кротость царской власти, что, конечно же, давало зримый контраст с духовным наследием эпохи Ивана Грозного. Отличительной особенностью фигур, изображенных на характерных для этой школы росписях и иконах, сохранивших вы‑тянутость своих форм, стало приданное им художниками впечатление грузности тел, одутловатости лиц. Образцами живописи «годуновской школы» являются фрески Троицкой церкви в подмосковных Вяземах и иконы праздничного чина иконостаса Смоленского собора Новодевичьего монастыря.

Русская литература XIV – XVI вв. переживала очень знаменательное время. Тесно связанная с жизнью, с эпохальными событиями той эпохи она творчески перерабатывала их, запечатлев в ряде выдающихся литературных памятников. Трагический итог порабощения Руси монголами породил не только литературу скорби, ярким примером которой являются «Слова» (поучения) Серапиона Владимирского, усматривавшего причины бед, обрушившихся на свою родную землю, в грехах и неверии людей, но и произведения светлые, дающие порабощенному народу веру в избавление от «злой татарщины». Это прежде всего «Сказание о неведомом граде Китеже», исторические песни об «Авдотье Ряза‑ночке» и «Щелкане Дюденевиче».

Мощный импульс к возрождению русского духа, к осмыслению предназначения своего отечества был дан Куликовской битвой 1380 г. Недооценивать его нельзя, и хотя сейчас появляется ряд достаточно убедительных свидетельств о позднем происхождении ряда памятников «Куликовского цикла» (прежде всего «Сказания о Мамаевом побоище», на что обратил внимание А.Е. Петров, и «Задонщины») , нельзя не отметить, что все же первоосновой их появления остается победная битва Дмитрия Донского с ордой Мамая. В этой связи чрезвычайно любопытной представляется новая датировка замечательного памятника рязанской литературы «Повести о разорении Рязани Батыем» не концом XIII в., как считалось раньше, а XVI в., предложенная В.Л. Кома‑ровичем и А.Г. Кузьминым. Собрав воедино эти факты, нельзя не отметить тех качественных изменений в русской литературе, которые произошли на рубеже XV – XVI вв. Предвестником их стало появление нового типа исторических сочинений ‑ «Хронографов», посвященных описанию событий не только русской, но и всемирной истории. Сохраняется увлечение историческими повестями. Самой примечательной из них была «Повесть о взятии Царьграда турками» Нестора‑Искандера, включенная в «Хронограф» и имевшая значительный общественный резонанс, ибо знаменовала собой превращение Руси в последний оплот православия. Пробуждающийся интерес к событиям, происходившим в других странах и государствах, нашел отражение и в появлении большого числа рассказов о путешествиях («хожениях») русских людей. Первым значительным произведением этого традиционного еще в домонгольской Руси жанра стало «Хожение Игнатия Смолянина» в Царьград 1389 г. Любопытно «Хожение» 1420 г. в Иерусалим Зосимы, ряд других путевых записей русских странников, побывавших в том числе и на Ферраро‑Флорентийском соборе 1438–1439 гг. Но самым замечательным литературным памятником стало «Хожение за три моря» тверского купца Афанасия Никитина, в 1466–1472 гг. посетившего Индию и ряд других государств Востока.

Появляются и беллетризированные произведения, описывающие жизнь людей иных стран, культур и традиций: «Повесть о грузинской царице Динаре», «Повесть о купце Басарге и сыне его Борзомысле», а также «Повесть о валашском воеводе Дракуле». «Повесть оДракуле» – это легендарное сочинение, но восходящее к жизни валашского воеводы Влада Цепеша, злодейство которого автор повести старается оправдать. Стремление некоторых авторов приписать это произведения известному деятелю той эпохи Федору Курицыну не подкреплены, с нашей точки зрения, вескими доказательствами. Исторически достоверные сведения в них были густо переплетены с самыми невероятными и фантастическими представлениями, но они знаменовали собой переход русской литературы на иной уровень, ибо эти повести предназначались для личного чтения.

Схожие темы возникают и в сочинениях, посвященных русским сюжетам: «Повести о Петре и Февронии», описывающей любовь князя и крестьянской девушки, богатырской «Повести о Меркурии Смоленском», зафиксировавшей устную легенду о спасении могучим воином Меркурием родного города от нашествия Батыя. «Повесть о посаднике Щиле» рассказывает о том, как этот новгородец, начал давать деньги купцам в рост, рассчитывая полученную прибыль потратить на постройку церкви Покрова на берегу Волхова. Архиепископ Иоанн, узнав об источнике получения средств на постройку храма, отказывается освятить его и вынуждает Щила одеть саван и лечь в гроб, поставленный в этой церкви. Заживо отпетый, посадник проваливается в ад. Только через 40 дней он был прощен и возвращен назад. Любопытно, что эта назидательная повесть находит некоторое подтверждение в новгородских летописях, в которых было зафиксировано основание в урочище Дубно в 1310 г. монахом Олонием (Леонтием) Щилом монастыря и построении церкви Покрова. Также в Новгороде было создано одно из наиболее ярких произведений литературы XV столетия – «Слово о великом Иоанне, или Повесть о путешествии Иоанна Новгородского на бесе в Иерусалим». Сюжет этой популярнейшей повести, использовавшийся впоследствии многими авторами, полностью фантастичен и воспевает мудрость новгородского архиепископа Иоанна, догадавшегося, что у него в умывальнике поселился бес и силой крестного знамени заставивший его за одну ночь отвезти Иоанна в Иерусалим к Гробу Господню и в ту же ночь вернуть обратно.

Литература XVI в. создавалась в несколько иных исторических условиях и призвана была запечатлеть мощь и силу Российского государства. Были созданы новые летописные своды, возвышающие роль и значение московского великокняжеского дома (Никоновская летопись, Воскресенская летопись), но наиболее любопытным сочинением такого рода стала «Степенная книга», составлением которой ведал сам митрополит Афанасий. В этом большом произведении, созданном в 1560 – 1563 гг., намечается переход от летописи к более сложному историческому описанию ‑ тщательно отобранные записи о событиях прошлого были расположены не по годам, а по 17 «степеням» – эпохам правления великих князей, начиная с Владимира Святого и кончая царем Иваном IV.

Победам Московского государства над своими злейшими врагами поволжскими татарскими ханствами была посвящена «История о Казанском царстве». Анонимный автор ее двадцать лет провел в татарском плену, где вынужден был принять ислам. Освобожденный победоносными русскими войсками, он вернулся на родину и около 1564 ‑ 1565 гг. написал свою повесть, рассказав не только о событиях 1552 г., но и прошлых войнах Руси с Казанью. Это историко‑публицистическое сочинение пользовалось большой популярностью у современников и дошло до нас в большом количестве рукописных списков – на сегодняшний день их известно более двухсот.

В истории русской книжности указанного периода произошло событие, значение которого нельзя недооценивать. В 1529 ‑1530 гг. в Новгороде было начато составление первого (Софийского) цикла «Великих Миней Четьих» – знаменитого свода оригинальных и переводных памятников, состоявшего из 12 томов (книг‑миней). Инициатором длившейся двенадцать лет работы был архиепископ Макарий, будущий митрополит Московский и всея Руси. В основу этой своеобразной литературной хрестоматии XVI в. были положены различные агиографические сочинения (описание житий и мучений святых), библейские рассказы, творения отцов церкви, публицистические и литературные произведения, некоторые документальные материалы.

В отличие от литературы XV в., среди сочинений XVI столетия почти не встречаются переводные повести. Единственным известным исключением, получившим широкое распространение, стало «Прение живота и смерти», переведенное с немецкого оригинала кем‑то из окружения знаменитого еретикоборца архиепископа Геннадия. Написанное в форме диалога Смерти и Человека, просившего отсрочить его кончину, оно призвано было подчеркнуть значение праведной жизни, так как смерть может постигнуть любого в любой час.

Последним заметным произведением XVI в. стала «Повесть о прихождении Стефана Батория на Псков». Посвятив ее самому крупному из заключительных событий Ливонской войны, автор воспел подвиг защитников Пскова, отразивших нашествие «лютого великого зверя», каким изобразил он польского короля. Стилистика повести близка другим памятникам этой эпохи, таким, как «Степенная книга» и «История о Казанском царстве». Так же как и в указанных произведениях, в ней используются сложные этикетные формулы – «высокогорделивый» (в отношении польского короля), «городонапорная» (Литва) и т.п. Пафос и антипольская направленность «Повести о прихождении Стефана Батория на Псков» сближает ее и с художественно публицистическими произведениями Смутного времени – «Повестью о ведении некому мужу духовну» протопопа Терентия, «Повой повестью о преславном Российском царстве», «Плачем о пленении и о конечном разорении Московского государства», литературная канва которых была посвящена задаче пробуждения патриотических чувств в народной среде.

Новые возможности развития русской литературы, реализованные уже вXVII в., создавали возникновение книгопечатания. Вопрос о времени появления на Руси первой типографии считался не проясненным до тех пор, пока М.Н. Тихомировым не была обнаружена в малоизвестном «Тотемскомлетописце» запись о начале печатания книг в Москве при митрополите Макарии в 1553 г. За десять лет было издано 9 книг духовного содержания («Евангелие», «Псалтырь»), которые обозначают как «анонимные», так как они не имели указаний на место и год выпуска.

Новый этап в развитии русского книгопечатания начался в 1563 г., когда на выданные из царской казны деньги в Москве была создана типография, во главе которой встали мастера Иван Федоров и Петр Мстиславец. 1 марта 1564 г. ими был отпечатан тираж первой точно датированной русской книги – «Апостол». Но деятельность Федорова и Мстиславца, несмотря на поддержку самого царя, вызвала если не сопротивление, то явное осуждение книжников, считавших кощунством механическое воспроизведение священных текстов. Под давлением общественного мнения, отпечатав в Москве еще одну книгу («Часословец», 1565 г.), мастера уехали в Литву, увезя с собой и часть купленного на казенные деньги типографского инвентаря. Несмотря на отъезд Федорова и Мстиславца, книгоиздание в Москве возобновилось уже в 1568 г., когда в типографии Невежи Тимофеева и Никифора Тарасиева была издана «Псалтырь». В дальнейшем центр русского книгопечатания переместился в Александровскую слободу, но после некоторого перерыва (1577 – 1589 гг.) оно вновь возобновилось в Москве в типографии Андроника Невежи, видимо сына Невежи Тимофеева.

Очень поздно, только на Соборе 1551г. были подняты вопросы восстановления школ и школьного образования, существовавших в домонгольской Руси. И хотя дальнейшего развития это соборное решение не получило, но в общественном сознание оно так или иначе отразилось.

 

Литература

Алпатов М.А. Русская историческая мысль и Западная Европа (XII–XVII вв.). М., 1973.

Алпатов М.Н. Андрей Рублев. Около 1370 – 1430. М., 1971.

Вагнер Г.К., Владышевская Т.Ф. Искусство Древней Руси. М., 1993. Введение христианства на Руси. М., 1987.

Виргинский B.C. Очерки истории науки и техники XVI – ХГХ вв. М., 1984.

Герберштейн С. Записки о Московитских делах. СПб., 1908. Громов М.Н., Козлов Н.С. Русская философская мысль X – XVII вв. М., 1990.

История русской литературы X – XVII вв. / Под ред. Д.С. Лихачева. М., 1980.

Казакова H.A., Катушкина Л.Г. Русский перевод XVI в. первого известия о путешествии Магеллана // ТОДРЛ. Т.ХХШ. Л., 1968.

Каргалов В.В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси. Феодальная Русь и кочевники. М., 1967. С. 187.

Корецкий В.И. История русского летописания второй половины XVI – начала XVII в. М., 1986.

Кудрявцев М.П. Москва – Третий Рим. Историко‑градостроительное исследование. М.1994.

Кузаков В.К. Очерки развития естественно‑научных и технических представлений на Руси. М., 1976.

Кусков В.В. История древнерусской литературы. М., 1989.

Кусов B.C. Чертежи Земли Русской XVI ‑ XVII вв. М., 1993.

Кутепов Н. Великокняжеская и царская охота на Руси с X по XVI век. Т. 1. СПб., 1896.

Лазарев В.Н. Русская средневековая живопись. М., 1970.

Лебедев Д.М. Очерки по истории географии в России XI – XVI вв. М., 1956.

Лихачев Д.С. Развитие русской литературы XI – XVII вв. Эпохи и стили. М., 1973.

Марасинова Л.М. Новые псковские грамоты XIV – XV вв. М., 1966.

Муравьев A.B., Сахаров A.M. Очерки по истории русской культуры IX – XVII вв. М., 1984.

Мурьянов М.Ф. «Звонят колоколы вечныа в великом Новегороде: славянские параллели // Славянские страны и русская литература. Л., 1973.

Неверов СЛ. Логика иудействующих // Киевские университетские известия. 1909. № 8.

Очерки русской культуры XIII – XV вв. Ч. 1,2. М., 1969.

Очерки русской культуры XVI в. Ч. 1, 2. М., 1977.

Очерки русской культуры. В 6 Т. М. 1969 – 1979.

Перевезенцев СВ. Русская религиозно‑философская мысль X – XVII вв. Основные идеи и тенденции развития. М., 1999.

Платонов В.Ф. Древнерусские сказания и повести о Смутном времени XVII в. как исторический источник.2‑е. изд. СПб., 1913.

Плюханова М.Б. Сюжеты и символы Московского царства. М., 1995.

Райнов Т.Н. Наука в России в XI ‑ XVII вв. М.; Л. 1940.

Рыбаков Б.А. Русские карты Московии XV – начала XVI в. М., 1974.

Тихомиров М.Н. Русская культура X ‑ XVIII вв. М., 1966.

Федоров‑Давыдов Г.А. Основные закономерности денежно‑весовых норм в Золотой Орде // Археографический ежегодник за 1957. М., 1958.

Федотов Т.П. Святые Древней Руси (X ‑ XVII вв.). Нью‑Йорк, 1959.

Юрганов А.Л. Категории русской средневековой культуры. М., 1998.

Языкова И.К. Богословие иконы. М., 1995.

 

 

БИБЛИОГРАФИЯ

 

 

Источники

 

 

Владимирский летописец // ПСРЛ. Т. 30. М.;Л., 1965. Вологодско‑Пермская летопись // ПСРЛ. Т. 26. М.;Л., 1959. Ермолинская летопись//ПСРЛ. Т. 23. СПб., 1910. Западнорусские летописи // ПСРЛ. Т. 17. СПб., 1907. Ипатьевская летопись // ПСРЛ. Т. 2. М, 1998.

История о Казанском царстве (Казанский летописец) // ПСРЛ. Т. 19. СПб., 1903.

Лаврентьевская летопись // ПСРЛ. Т. 1. М., 1997.

Летописец начала царства царя и великого князя Ивана Васильевича //ПСРЛ. Т. 29. М., 1968.

Летописный сборник, именуемый Тверской летописью // ПСРЛ. Т. 15. СПб., 1863.

Летописный свод 1497 г.; Летописный свод 1518 г.; Уваровская летопись //

ПСРЛ. Т. 28. М.;Л., 1963. Летопись по Лаврентиевскому списку. СПб., 1897. Львовская летопись // ПСРЛ. Т. 20.4.1. СПб., 1910. Московский летописный свод конца XV в. // ПСРЛ. Т. 25. М.;Л., 1949. Никаноровская летопись // ПСРЛ. Т. 26. М.;Л., 1962. Никоновская летопись // ПСРЛ. Т.9. М., 1965.

Новгородская Первая летопись старшего и младшего изводов / Подт. к изд.

А.Н. Насонова. М.;Л., 1950. Новгородская Четвертая летопись// ПСРЛ. Т. 4. Вып. 1. Пг, 1915; Вып. 2.

Л., 1925.

Новгородские летописи / Изд. А.Ф. Бычкова. СПб., 1879. Патриаршая, или Никоновская, летопись // ПСРЛ. Т. 13. М., 1965. Пискаревский летописец // ПСРЛ. Т. 34. М., 1978.

Пискаревский летописец // Материалы по истории СССР (XV ‑ XVII

вв.). Вып.2. М., 1955. Повесть временных лет / Под ред. В.П. Адриановой‑Перетц. 2‑е. изд.

СПб., 1996.

Повесть временных лет / Текст и пер. Д.С. Лихачева и Б.А. Романова, статьи и коммент. Д.С. Лихачева. Т.1 ‑ 2., М.; Л., 1950.

Повесть о честном житии царя и великого князя Федора Ивановича всея Руси // ПСРЛ. Т. 14. М., 1965.

Продолжение летописи по Воскресенскому списку // ПСРЛ. Т. 8. СПб., 1859.

Псковские летописи / Вып. 1. М.;Л., 1941; Вып. 2. М., 1955. Рогожский летописец//ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. М., 1965.

«Се Повести временных лет» (Лаврентьевская летопись). / Вступ. ст. и пер. А.Г. Кузьмина, коммент. А.Г. Кузьмина, В.В. Фомина. Арзамас, 1993.

Симеоновская летопись // ПСРЛ. Т. 18. СПб., 1913. Софийская Вторая летопись // ПСРЛ. Т. 6. СПб., 1853. Софийская Первая летопись по списку И.Н. Царского // ПСРЛ. Т. 39. М., 1994.

Софийская Первая летопись старшего извода // ПСРЛ. Т. 6. Вып.1. М., 2000.

Степенная книга царского родословия // ПСРЛ. Т. 21. 4.1. СПб., 1908. Типографская летопись // ПСРЛ. Т. 24. Пг., 1921. Хронограф Русский // ПСРЛ. Т.22. 4.2. Пг., 1914.

Адам Бременсшй. Деяния архиепископов Гамбургской церкви // Лати‑ноязычные источники по истории Древней Руси. Германия. IX – первая половина XII в. М.; Л., 1989.

Азарьин Симон. «Книги о чудесах преподобного Сергия» // ПДПИ., СПб., 1888. Вып. 70.

Апокрифы Древней Руси. Тексты и исследования / Сост., вступ. ст. В.В. Милькова. М., 1997.

Баварский географ // Назаренко A.B. Немецкие латиноязычные источники IX‑XI вв. М., 1993.

Бартольд В.В. Извлечение из сочинения Гардизи «Зайн ал‑ахбар»: Приложение к «Отчету о поездке в Среднюю Азию с научной целью. 1893– 1894» // Бартольд В.В. Сочинения. Т. VIII. М., 1973.

Бегунов Ю.Г. Кормчая Ивана Волка Курицына // ТОДРЛ. Т. XII. 1956.

Бегунов Ю.К. «Слово иное» – новонайденное произведение русской публицистики XV – XVI в. о борьбе Ивана III с землевладением церкви // ТОДРЛ. Т. XX. М.; Л., 1964.

Вертинские анналы // Латиноязычные источники по истории Древней Руси. Германия. IX – первая половина XII в. М.; Л., 1989.

Бичурин И.Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т.1 ‑ 2. М.; Л., 1950; Т.3,1953.

Буганов В.И. Документы о сражении при Молодях в 1572 г. // Исторический архив. 1959. №4.

Буссов Конрад. Московская хроника. 1584 – 1613 / Ред. и пред. И.И. Смирнова. М.; Л., 1961.

Видение хутынского пономаря Тарасия // ПЛДР. Конец XV – первая половина XVI в. М., 1984.

Воинские повести Древней Руси / Сост. Н.В. Понырко. Л., 1985.

Временник Ивана Тимофеева / Подл, пер. и коммент. O.A. Державиной. Под ред. В.П. Адриановой‑Перетц. М.; Л., 1951.

Высоцкий С.А. Средневековые надписи Софии Киевской. XI – XII вв. Киев, 1976.

Горсей Дж. Записки о России XVI – начала XVII в. / Пер. и коммент. A.A. Севастьяновой. М., 1990.

Деяния венгров // Шушарин В.В. Русско‑венгерские отношения в IX в. // Международные связи России до XVII в. М., 1961.

Дмитриева Р.П. Сказание о князьях Владимирских (Исследование и тексты). М.; Л., 1955.

Домострой / Сост. В.В. Колесов. М., 1990.

Древнерусские предания (XI – XVI вв.) / Сост., вступ. ст. и коммент.

В.В. Кускова. М., 1982. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV – XV вв.

/ Ред. Л.В. Черепнин М.; Л., 1950. Ельнинский хронограф (отрывок) // Мельников П. Нижний Новгород и

нижегородцы в Смутное время // Отечественные записки. 1843. Т. 29.

Отд. 2.

Еремин И.П. Литературное наследие Феодосия Печерского // ТОДРЛ. Т. V. М.; Л., 1947.

Еремин И.П. Литературное наследие Кирилла Туровского // ТОДРЛ. Т. XI. М.; Л., 1955.

Еремин И.П. Литературное наследие Кирилла Туровского // ТОДРЛ. Т. XII. М.;Л., 1956.

Еремин И.П. Литературное наследие Кирилла Туровского // ТОДРЛ. Т. XIII. М.;Л., 1957.

Еремин И.П. Литературное наследие Кирилла Туровского // ТОДРЛ. Т. XV. М.;Л., 1958.

Житие Александра Невского // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 5. СПб., 1997.

Житие Георгия Амастридского // Васильевский В.Г. Труды. Т. III. Пг., 1915. Житие Константина Философа // Сказания о начале славянской письменности. М., 1981.

Житие преподобного Варлаама Хутынского // Вестник археологии и истории. 1911. Вып. 21. Отд. 2.

Житие преподобного отца нашего Иоанна, епископа Готии // Записки Одесского общества истории и древностей. Т. 13. 1883.

Житие святого отца нашего Петра, митрополита Киевского и всея России // Избранные жития русских святых / Сост. А.Ю. Карпов. – М., 1992.

Житие Сергия Радонежского // Библиотека литературы Древней Руси. Т.6. СПб., 1999.

Житие Стефана Сурожского // Васильевский В.Г. Труды. Т. III. Пг., 1915. Житие Феодосия Печерского // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. СПб., 1997.

Житие царевича Димитрия Ивановича, внесенное в Минеи Милютина // РИБ. Т. 13. 2‑е изд. СПб., 1909.

Жития свв. Мучеников Бориса и Глеба и службы им / Приготовил к печати Д.И. Абрамович. Пг., 1916.

Записки Манштейна // Русская старина. 1875. № 12.

Зарубин H.H. «Слово Даниила Заточника» по редакциям XII – XIII вв.

и их переделкам. Л., 1932. Зиновий Отенский. Истины показание к вопросившим о новом учении.

Казань, 1863.

Златоструй. Древняя Русь. X – XIII вв. / Сост. А.Г. Кузьмин, А.Ю. Карпов. М., 1990.

Ибн Хордадбех. Книга путей и стран / Пер. Н. Велихановой. Баку, 1986. Изборник (Сборник произведений литературы Древней Руси) / Сост.

Л.А. Дмитриева, Д.С. Лихачев. М., 1969. Иордан. О происхождении и деяниях гетов. СПб., 1997. Иосиппон. Таблица народов // Петрухин В.Я. Начало этнокультурной

истории Руси. М., 1996. Казанское сказание / Подг. Я.Г. Солодкина // Исторический архив. Т. 6.

М.; Л., 1951.

Карпини Плано. История монголов / Пер. Малеина. СПб., 1911.

Кембриждский аноним // Голб Н., Прицак О. Еврейско‑хазарские источники X в. М., 1998.

Киево‑Печерский патерик // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4. СПб., 1997.

Козин С.А. Сокровенное сказание. Монгольская хроника 1240 г. Т. 1. М.; Л., 1941.

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989.

Котляр Н.Ф. Галицко‑Волынская летопись (источники, структура, жанровые и идейные особенности) // Древнейшие государства Восточной Европы: Материалы и исследования. 1995 год. М., 1997.

Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1859.

Красноречие Древней Руси (XI – XVII вв.) / Сост., вступ. ст. и коммент. ТВ. Черторицкой. М., 1987.

Крутова М.С. Святитель Николай Чудотворец в древнерусской письменности. М., 1997.

Куликовская битва и подъем национального самосознания // ТОДРЛ. Т. XXXIV. Л., 1979.

Куликовская битва / Ред. Бескровный Л.Г. М., 1980.

Куник А. Древние сказания о нашествии Батыя и разорении земли Рязанской // Рязанские губернские ведомости. 1844. № 11–14.

Куник А., Розен В. Известия Ал‑Бекри и других авторов о руси и славянах. 4.1. СПб., 1878.

Куник А. Известия Ал‑Бекри и других авторов о руси и славянах. 4.2. СПб., 1903.

Курбский A.M. История о великом князе Московском // ПЛДР. Вторая

половина XVI в. М., 1982. Лаодикийское послание // Казакова H.A., Лурье Я.С. Антифеодальные

еретические движения на Руси XIV – начала XVI в. М.; Л., 1955.

Лев Диакон. История. М., 1988.

Легенда о граде Китеже // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 5. СПб., 1999.

Максим Грек. Повесть о Савонароле // ПЛДР. Конец XV – первая половина XVI в. М, 1984.

Максим Грек. Послание о Фортуне // ПЛДР. Конец XV – первая половина XVI в. М., 1984.

Максим Грек. Послания // Буланин Д.М. Переводы и послания Максима Грека. Л., 1984. Приложение.

Максим Грек. Сочинения (Фрагменты произведений) // Громов М.Н. Максим Грек. М., 1983. Приложение.

Максим Грек. Сочинения. Ч. 1 – 3. Казань, 1859 – 1862.

Масса И. Краткие известия о Московии начала XVII в. М., 1937.

Медынцева A.A. Древнерусские надписи Новгородского Софийского собора. XI‑XIV вв. М., 1978.

Мельникова Е.А. Скандинавские рунические надписи (тексты, перевод, комментарии). М., 1977.

Минорский В.Ф. История Ширвана и Дербенда X – XI вв. М., 1963.

Михаил Пселл. Хронография. М., 1978.

Моисеева Т.Н. Валаамская беседа – памятник русской публицистики середины XVI в. М.; Л., 1958.

Молдован A.M. «Слово о законе и благодати» Илариона. Киев, 1984.

Новосельцев А.П. Восточные источники о восточных славянах и Руси VI – IX вв. // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965.

Ответ кирилловских старцев на Послание Иосифа Волоцкого // ПЛДР.

Конец XV – первая половина XVI в. М., 1984. Ответ хазарского царя Иосифа к Хасдаи ибн Шафруту // Коковцов П.К.

Еврейско‑хазарская переписка в X в. Л., 1932. Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 1–2 М., 1986. (Сер. «История

России в романах, повестях и документах»). Отписка вычегодцев пермичам об установлении всенародного поста по

случаю видения в Нижнем Новгороде и Владимире // ААЭ. Т. 2. № 199.

СПб., 1836.

Памятники древнерусского канонического права // РИБ. Т.6. СПб, 1880. Памятники Куликовского цикла / Ред. Б.А. Рыбаков, В.А. Кучкин СПб., 1998.

Память и похвала князю русскому Владимиру // Библиотека литературы

Древней Руси. Т. 1. СПб., 1997. Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским / Подг. текста Я.С. Лурье

иЮ.Д. Рыкова. М., 1981. Пинежский летописец // Копанев А.И. Пинежский летописец XVII в. //

Рукописное наследие Древней Руси: По материалам Пушкинского

дома. Л., 1972. Письма A.M. Курбского к разным лицам. СПб., 1913.

Плач о пленении и о конечном разорении Московского государства //

ПЛДР. Конец XVI ‑ начало XVII вв. М., 1987. Повести Древней Руси X – XII вв. / Сост. Н.В. Понырко. Л., 1983. Повести о Куликовской битве / Подг. М.Н. Тихомиров, В.Ф. Ржига,

Л.А. Дмитриев. М., 1959. Повесть о видении в Нижнем Новгороде // РИБ. 2‑е изд. Т. 13. СПб., 1909. Повесть о видении некоему мужу духовну//РИБ. 2‑е изд. Т. 13. СПб., 1909. Повесть о новгородском белом клобуке // ПЛДР. Середина XVI в. М.,

1985.

Повесть о Петре и Февронии / Подг. текста и исслед. Р.П. Дмитриевой. Л., 1979.

Повесть о честном житии царя и великого князя Федора Ивановича всея Руси // ПСРЛ. Т. 14. М., 1965.

Понырко Н.В. Эпистолярное наследие Древней Руси. XI – XIII вв. Исследования, тексты, переводы. СПб., 1992.

Послание Геннадия Иоасафу // Вторая половина XV в. М., 1982.

Послание Климента Смолятича // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4. СПб., 1997.

Послания Ивана Грозного // ПЛДР. Вторая половина XVI в. М., 1982. Послания Ивана Грозного / Подг. текста Д.С. Лихачев, Я.С. Лурье. М.; Л., 1951.

Послания Иогана Таубе и Элерта Крузе // Русский исторический журнал. Кн.8. Пг., 1922.

Послания Иосифа Волоцкого / Подг. A.A. Зимин, Я.С. Лурье. М.; Л., 1959.

Послания старца Филофея // ПЛДР. Конец XV – первая половина XVI в. М., 1984.

Поссевино А. Московия. Исторические сочинения о России / Ред. и

пер. Годовиковой Л.Н. М., 1983. Поучение Владимира Мономаха // Библиотека литературы Древней Руси.

Т.1. СПб., 1997.

Поучения и молитва Феодосия Печерского // Библиотека литературы Древней Руси. Т.1. СПб., 1997.

Преподобный Иосиф Волоцкий. Просветитель. Казань, 1896.

Преподобный Нил Сорский. Предание ученикам своим о жительстве скитском. СПб., 1852.

Продолжатель Феофана. Жизнеописание византийских царей. М., 1992.

Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. СПб., 1998.

Прокопий Кессарийский. История войн // Свод древнейших письменных известий о славянах. Tl. М., 1994.

Путешествие Ибн Фадлана на Волгу / Пер. А.П. Ковалевского. М.; Л, 1939.

Равеннский Аноним. Космография // Подосинов A.B. Северо‑Восточная Европа в «Космографии» Равеннского Анонима // Восточная Европа в исторической ретроспективе. М., 1999.

Рашид‑ад‑Дин. Сборник летописей. Tl. М.; Л., 1952; Т.2. М.; Л, 1960; Т.З. М.; Л., 1964.

Реформы в России XVI ‑ XIX вв. М., 1992.

Ржига В.Ф. Опыты по истории русской публицистики XVI века: Максим Грек как публицист // ТОДРЛ. T.I. М.; Л., 1934.

Розов H.H. Повесть о белом клобуке как памятник общерусской публицистики XV в.//ТОДРЛ. Т. ГХ. М.;Л., 1953.

Розов H.H. Синодальный список сочинений Илариона – русского писателя XI в. // Slavia. Roc. XXXII. S. 2. Praha, 1963.

Россия при Петре Великом по рукописному известию И.Г. Фоккеродта // ЧОИДР. Кн. 2.1874.

Рубрук Вильгельм. Путешествие в Восточные страны / Пер. Малеина. СПб., 1911.

Русселъ В. Рассказ о жизни и смерти Димитрия. СПб., 1901.

Русское историческое повествование XVI – XVII вв. / Сост., пер. и прим. Ю.А. Лабынцева. М., 1984.

Сатира XI – XVII вв. / Сост., вступ. ст. и комм. В.К. Былинина, В.А. Трихина. М., 1987.

Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. II. М.;Л., 1941.

Свод древнейших письменных известий о славянах. Tl. М., 1994; Т.2. М., 1995.

Сказание Авраамия Палицына / Подг. текста и коммент. O.A. Державиной и Е.В. Колосовой, Под ред. Л.В. Черепнина. М.; Л., 1955.

Сказание Авраамия Палицына об осаде Троице‑Сергиева монастыря // ПЛДР. Конец XVI ‑ начало XVII вв. М., 1987. . '

Сказание о Борисе и Глебе // Библиотека литературы Древней Руси. Т.1. СПб., 1997.

Сказание о Дракуле // ПЛДР. Вторая половина XV в. М., 1982. Сказание о князьях Владимирских // ПЛДР. Конец XV – первая половина XVI в. М., 1984.

Сказание о чудесах Владимирской иконы Богородицы // Библиотека литературы Древней Руси. Т.4. СПб., 1997.

Сказание об убиении в Орде князя Михаила Черниговского и его боярина Феодора // Библиотека литературы Древней Руси. Т.5. СПб., 1997.

Сказания о начале славянской письменности / Вступ. ст., пер. и коммент. Б.Н. Флори. М., 1981.

Сказания современников о Дмитрии самозванце. Т.Ш. СПб., 1832.

Слова и поучения Кирилла Туровского // Последняя публикация: Библиотека литературы Древней Руси. Т.4. СПб., 1997.

Слова и поучения Серапиона Владимирского // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 5. СПб., 1997.

Слово Даниила Заточника // Библиотека литературы Древней Руси. Т.4. СПб., 1997.

Слово на обновление Десятинной церкви / Публ. М.А. Оболенского // О двух древнейших святынях Киева: мощах св. Климента и кресте великой княгини Ольги // Киевлянин. Кн.З. М., 1850.

Слово о законе и благодати митрополита Киевского Илариона // Библиотека литературы Древней Руси. Т.1. СПб., 1997.

Слово о погибели Русской земли // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 5. СПб., 1997.

Слово о полку Игореве // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4. СПб., 1997.

Слово о полку Игореве / Подг. текста, пер. Д.С. Лихачева, прим.

О.В. Творогова // Повести Древней Руси XI–XII в. Л., 1983. «Слово о полку Игореве» и памятники Куликовского цикла / Ред.

Д.С. Лихачев, Л.А. Дмитриев. М., 1966. Слово об осуждении еретиков Иосифа Волоцкого // ПЛДР. Конец XV –

первая половина XVI в. М., 1984. Сокращение историй и повествований / Рыбаков Б.А. К вопросу о роли

Хазарского каганата в истории Руси // CA. Вып. XVIII. М., 1953. Сочинения Вассиана Патрикеева // Казакова H.A. Вассиан Патрикеев

и его сочинения. М.; Л., I960. Приложение. Сочинения Ермолая Еразма // ПЛДР. Конец XV – первая половина

XVI в. М., 1984.

Сочинения Ивана Пересветова / Подг. к печати A.A. Зимин. М.; Л., 1956.

Сочинения Ивана Семеновича Пересветова // ПЛДР. Конец XV – первая половина XVI в. М., 1984.

Сочинения князя Курбского. Т.1. Сочинения оригинальные / Изд. Г.З. Кунцевича. СПб., 1914.

Сочинения о «Третьем Риме» // Синицына Н.В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV –XVI вв.). М., 1998. Приложение.

Сочинения Федора Карпова // ПЛДР. Конец XV – первая половина XVI в. М., 1984.

Стихи покаянные // Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XVI в. М., 1982. Стоглав. СПб., 1863.

Судебники XV – XVI в. / Подг. текста Р.Б. Мюллерч, Л.В. Черепнин. М., 1952.

Татищев В.Н. История Российская. Т. 1–7. М., 1961– 1967.

Татищев В.Н. Произвольное и согласное рассуждение собравшегося шляхетства русского о правлении государственном // Избранные произведения. Л., 1979.

Тизенгаузен В.Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой

Орды. Т. 1. СПб., 1884; Т.2. М.; Л., 1941. Тихонравов НС. Древние Жития преподобного Сергия Радонежского. М.,

1892. (Тексты).

Тихонравов НС. Памятники отреченной русской литературы. Т.Н. СПб., 1863.

Тихонюк H.A. «Изложение пасхалий» московского митрополита Зосимы // Исследование по источниковедению истории СССР XIII – XVIII вв. М., 1986.

Толстовский летописец // Летопись занятий Археографической экспедиции. Т. 2. СПб., 1836. Флетчер Д. О государстве Русском. СПб., 1906.

Форстен Г.В. Акты и письма к истории Балтийского вопроса в XVI и XVII столетиях. Вып. 1 ‑ 2. СПб., 1889; 1893.

Хворостинин H.A. Словеса дней, и царей, и святителей московских // ПЛДР. Конец XVI ‑ начало XVII веков. М., 1987.

ХволъсонД.А. Известия о хазарах, буртасах, болгарах, мадьярах, славянах и русахАбу‑Али Ахмеда бен Омара Ибн‑Даста, неизвестного доселе арабского писателя X века по рукописи Британского музея. Спб., 1869.

Черепнин Л.В. Договорные и духовные грамоты Дмитрия Донского как источник для изучения политической истории великого княжества Московского // Исторические записки. Т.24. 1947.

Шаховской СИ. Летописная книга // ПЛДР. Конец XVI – начало XVII в. М., 1987.

Шлихтинг А. Новое известие о России времен Ивана Грозного // Сказание Альберта Шлихтинга. Л., 1934.

Штаден Генрих. О Москве Ивана Грозного. Записки немца‑опричника / Пер. И.И. Полосина. Л., 1925.

 

Литература

 

Авдусин Д.А. Об изучении археологических источников по варяжскому вопросу // Советское славяноведение. Т. 20. 1975.

Аверьянов А.К. Московское княжество Ивана Калиты. Присоединение Коломны. Приобретение Можайска. М., 1994.

Адрианова‑Перетц В.П. Задонщина: Опыт реконструкции авт. текста // ТОДРЛ. Т. VI. Л., 1948.

Адрианова‑Перетц В.П. Слово о житии и преставлении Великого князя Дмитрия Ивановича царя Руськаго // ТОДРЛ. Т. V. Л., 1947.

Азбелев С.Н. Младшие летописи Новгорода о Куликовской битве // Проблемы истории феодальной России. Л., 1971.

Азбелев С.Н. Об устных источниках летописных текстов (на материале Куликовского цикла) // Летописи и хроники. М.Н. Тихомиров и летописеведение. М., 1976.

Алексеев В. П. Палеоантропология земного шара и формирование человеческих рас. М., 1978.

Алексеев В.П. Происхождение народов Восточной Европы. Краниологическое исследование. М., 1969.

Алексеев В.П. Происхождение народов Кавказа. М., 1974.

Алексеев Ю.Г. Аграрная и социальная история Северо‑Восточной Руси XV– XVI вв. Переяславский уезд. М.; Л., 1966.

Алексеев Ю.Г. Иван III // Великие государственные деятели России. М., 1996.

Алексеев Ю.Г. Под знаменем Москвы. М., 1992.

Алексеев Ю.Г. Псковская судная грамота и ее время. Л., 1980.

Алексеева Т.П. Славяне и германцы в свете антропологических данных // Вопросы истории. 1974. №3.

Алексеева Т.Н. Этногенез восточных славян по антропологическим данным. М., 1973.

Алпатов М.А. Русская историческая мысль и Западная Европа (XII –

XVII вв.). М., 1973. Алпатов М.Н. Андрей Рублев. Около 1370 – 1430. М., 1971. Альшиц Д.Н. Иван Грозный и приписки к лицевым сводам его времени //

Исторические записки. Т.23. 1947. Альшиц Д.Н. Начало самодержавия в России: государство Ивана Грозного.

Л., 1988.

Андрияшев A.M. Очерк истории Волынской земли до конца XIV столетия. Киев, 1887.

Аннинский С.А. Известия венгерских миссионеров XIII века о татарах и Восточной Европе // Исторический архив. Т.З. М.; Л., 1940.

Антонович В.Б. Очерк истории Великого княжества Литовского до половины XV столетия. Вып.1. Киев, 1878.

Архангельский A.C. Нил Сорский и Вассиан Патрикеев. 4.1. СПб., 1882.

Арциховский A.B. Археологические данные по варяжскому вопросу // Культура Древней Руси. М., 1966.

Арциховский A.B. Древнерусские миниатюры как исторический источник. М., 1944.

Ашурков В.Н. На поле Куликовом. Тула, 1967.

Базилевич К.В. Внешняя политика Русского централизованного государства. Вторая половина XV в. М., 1952.

Базилевич К.В. Восточная Европа под властью монгольских завоевателей. М., 1940.

БарбашевА. Витовт в последние двадцать лет княжения (1410 –1430). СПб., 1892.

Барг М.А. Исторический факт: структура, форма, содержание // История СССР. 1976. №6.

Барская H.A. Сюжеты и образы древнерусской живописи. М., 1993.

Барсов Т. Константинопольский патриарх и его власть над русской церковью. СПб., 1878.

Барсуков И. Источники русской агиографии. СПб., 1882.

Бартольд В.В. Сочинения. Т. 1 – 2. М., 1963.

Бахрушин СВ. Научные труды. Т I. М., 1952; Т. II. М., 1954.

Бегунов Ю.К. Памятник русской литературы XIII века «Слово о погибели русской земли». М.; Л., 1965.

Бегунов Ю.К. Русское Слово о чуде Климента Римского и кирилло‑мефодиевская традиция // Slavia. R. 43. №1. Praha, 1974.

Белецкий СВ. Культурная стратиграфия Пскова (археологические данные к проблеме происхождения города) // КСИА. Вып. 160. М., 1980.

Белокуров CA. Разрядные записи в Смутное время (7113 – 7121 гг.) М., 1907.

Белякова Е.В. К истории учреждения автокефалии русской церкви // Россия на путях централизации. М., 1964.

Беневоленская Ю.Д., Давыдова Г.М. Русское население Псковского обозе‑рья // Полевые исследования Института этнографии. 1977. М., 1979.

Березовець Д. Т. Про шя носив салт1всько1 культури // Археолопя. Т. XXIV. Кшв, 1970.

Вернадский В.Н. Новгород и Новгородская земля в XV в. М.; Л., 1961.

Берх В.Н. Царствование царя Михаила Феодоровича и взгляд на междуцарствие. Ч. 1.СП6., 1832.

Бибиков С.Н. Раннетрипольское поселение Лука‑Врублевецкая на Днестре // МИА. М.Л.,1953. №38.

Библер B.C. Исторический факт как фрагмент действительности // Источниковедение: теоретические и методологические проблемы. М., 1969.

Богуславский С.А. К литературной истории «Памяти и похвалы» князю Владимиру // ИОРЯС. Т. XXIX. Л., 1925.

Борзаковский B.C. История Тверского княжества. СПб., 1876. (др. издание – Тверь, 1994).

Борисковский П.Н. Древнейшее прошлое человечества. Л., 1979. Борисов НС. Иван Калита. М., 1995. (Сер. «ЖЗЛ»). Борисов НС. Иван III. М., 2000. (Сер. «ЖЗЛ»). Борисов Н.С. Сергий Радонежский. М., 2001. (Сер. «ЖЗЛ»). Борисов Н.С. Митрополит Петр // Великие духовные пастыри России. М., 1999.

Борисов Н.С. Политика московских князей. Конец XIII – первая половина XIV века. М., 1999.

Борисов Н.С. Русская церковь в политической борьбе XIV – XV вв. М., 1986.

Брайчевский М.Ю. «Русские» названия порогов у Константина Багрянородного // Земли Южной Руси в IX – XIV вв. Киев, 1985.

Буганов В.И. Крестьянские войны в России XVII ‑ XVIII вв. М., 1976.

Будовниц И.У. Монастыри на Руси в XIV – XVI веках и борьба с ними крестьян. М., 1966.

Будовниц И. У. Отражение политической борьбы Москвы и Твери в тверском и московском летописании XIV в. // ТОДРЛ. T.XII. Л., 1956.

Будовниц И.У. Русская публицистика XVI в. М.; Л, 1947.

Бурмистров НА. Партийность исторической науки. Казань, 1979.

Бычкова М.Е. Русское государство и Великое княжество Литовское с конца XV века до 1569 года. М., 1996.

Вагнер Г.К. Скульптура Владимиро‑Суздальской Руси. Юрьев‑Польской. М„ 1964.

Вагнер Г.К. Формирование исторической проблематики в русском искусстве X ‑ XIII в. // Вопросы истории. 1972. №10.

Вагнер Г.К., Владышевская Т.Ф. Искусство Древней Руси (X – XVII вв.). М., 1993.

Вайнштейн О.Л. Марксизм‑ленинизм об историческом факте // В.И. Ленин и проблемы истории. Л., 1970.

Валишевский К. Смутное время. (Репринтное воспроизведение издания 1911 года). М., 1989.

Вальденберг В. Древнерусские учения о пределах царской власти. Пг., 1916.

Васильевский В.Г. Варяго‑русская и варяго‑английская дружина в Константинополе XI и XII вв. // Труды. Т. I. СПб., 1908.

Введение христианства на Руси. М., 1987.

Великанова М.С. Палеоантропология Пруто‑Днестровского междуречья. М., 1975.

Великие духовные пастыри России / Под ред. А.Ф. Киселева М., 1999.

Венелин Ю. Известия о варягах арабских писателей и злоупотребление в истолковании оных // ЧОИДР. Кн.4. М., 1870

Венелин Ю. Скандиновомания и ее поклонники. М., 1842.

Верещагин В.М. История возникновения древнего общеславянского литературного языка. М., 1997.

Вернадский Г.В. Монголы и Русь. Тверь, М., 1997 (перевод с англоязычного издания 1953 года).

Вернадский Г.В. Московское царство. 4.1. Тверь, 1997.

Вернер Э. Народная ересь или движение за социально‑политические реформы? Проблемы революционного движения в Солуне в 1342– 1349 гг. // Византийский временник. Т. 17. М., 1960.

Веселовский А.Н. Русские и вильтины в саге о Тидреке Бернском // ИОРЯС. Т. XI. Кн.З. СПб., 1906.

Веселовский СБ. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969.

Веселовский СБ. Исследования по истории опричнины. М., 1963. Веселовский СБ. Феодальное землевладение в Северо‑Восточной Руси. М., 1947.

Вилинбахов В.Б. Современная историография о проблеме «Балтийские славяне и Русь» // Советское славяноведение. 1980. №1.

Виппер Р.Ю. Иван Грозный. М.; Л., 1944 (другое издание – М., 1998).

Виргинский B.C. Очерки истории науки и техники XVI ‑ XIX вв. М., 1984.

Витое М.В., Марк К.Ю., Чебоксаров H.H. Этническая антропология Восточной Прибалтики. М., 1959.

Воронин H.H. Раскопки в Переяславле Залесском. Раскопки в Ярославле // МИА. №11. М., 1949.

Воронин H.H. Зодчество Северо‑Восточной Руси XII – XV вв. Т.1. М., 1961.

Воронин H.H., Кузьмин А.Г. Духовная культура Древней Руси // Вопросы

истории. 1972. № 9. Воронов А.Д. О латинских проповедниках на Руси Киевской в X и XI вв. //

ЧОНЛ. Кн.1. 1879. Высоцкий С.А. Средневековые надписи Софии Киевской. XI – XII вв. Киев,

1976.

Гадло A.B. «Корсунские попы» на Руси (комментарий к летописной статье 6547 года) // Средневековая и новая Россия. СПб., 1996. Галкина Е.С. Тайны Русского коганата. М., 2002.

Гальперин Г.Б. Формы правления Русского централизованного государства XV ‑ XVI вв. Л., 1964.

Гаркави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. СПб., 1870.

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. Ч. 1 ‑ 2. СПб., 1876.

Генинг B.C. Этнический процесс в первобытности. Свердловск, 1970.

Георгиев В.И. Индоевропейское языкознание сегодня // Вопросы языкознания. 1975. №5.

Георгиев В.И. Исследования по сравнительно‑историческому языкознанию. М., 1958.

Герасимов М.М. Люди каменного века. М., 1964.

ГиршбергА. Марина Мнишек. М., 1908

Гломозда К.Е. «Крещение Руси» в концепциях современной буржуазной

историографии. Киев, 1988. Голубинский Е.Е. История канонизации святых в русской церкви. М., 1903. Голубинский Е.Е. История Русской церкви. Т. 1. М., 1881; Т. II. СПб.,

1900.

Горнунг Б.В. К вопросу об образовании индоевропейской языковой общности (Протоиндоевропейские компоненты или иноязычные субстраты?) // Проблемы сравнительной грамматики индоевропейских языков. М., 1964.

Горский A.A. Москва, Тверь и Орда в 1300 – 1339 гг. // Вопросы истории. 1995. №4.

Горский A.A. Русские земли в XIII – XIV веках: пути политического развития. М., 1996.

Горский А.Д. Борьба крестьян за землю на Руси в XV – начале XVI в. М., 1974.

Горский А.Д. Очерки экономического положения крестьян Северо‑Восточной Руси XIV ‑ XV вв. М., 1960.

Горюнова В.М. О западных связях «Городка» на Ловати // Проблемы археологии и этнографии. Вып.1. Л., 1977.

Готье Ю. Замосковный край в XVII веке. М., 1937.

Гохман И.И. Население Украины в эпоху мезолита и неолита. М., 1966.

Грабарь А.Н. Светское искусство домонгольской Руси и «Слово о полку Игореве» // ТОДРЛ. Т. XVIII. М.; Л. 1962.

Греков Б.Д. Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII в. Кн. 2. М., 1954.

Греков Б.Д. Татарское нашествие (XIII ‑ XV вв.) // Исторический журнал. 1937. №6.

Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Золотая Орда и ее падение. М.; Л., 1950. Греков И.Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды (на рубеже XIV – XV вв.). М., 1975.

Греков И. Б. Очерки международных отношений Восточной Европы XIV – XVI вв. М., 1963.

Григорьян Б. Т. Философия и философия истории // Философия и ценностные формы сознания. М., 1978.

Громов М.Н., Козлов Н.С. Русская философская мысль X – XVII вв. М., 1990.

Грум‑Гржимайло Г.Е. Западная Монголия и урянхайский край. 4.1, 2.

СПб.‑Л., 1914‑ 1930. Грушевский М.С. Киевская Русь. Т.1. СПб., 1911.

Грушевский М.С. Очерк истории Киевской земли от смерти Ярослава до конца XIV столетия. Киев, 1891. (Книга переиздана репринтом в Киеве в 1991 году с переводом заглавия на украинский язык.)

Грушевский М.С. Очерк истории украинского народа. СПб., 1906.

Гулыга A.B. История как наука // Философские проблемы исторической науки. М., 1969.

Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 1997.

Гумилев Л.Н. Меня называют евразийцем // Наш современник. 1991. №1.

Гумилев Л.Н. От Руси к России. Очерки этнической истории. М., 1992.

Гумилев Л.Н. Поиски вымышленного царства. М., 1970.

Гумилев Л.Н. Ритмы Евразии. Эпохи и цивилизации / Пред. СБ. Лаврова. М., 1993.

Гумилев Л.Н. Эпоха Куликовской битвы // Огонек. 1980. №36.

Гуревич Ф.Д. Скандинавская колония на территории древних пруссов // Советское славяноведение. Т. 23, 1978.

Д'Оссон. История монголов от Чингисхана до Тамерлана. Т. 1. М., 1937.

Данилова Л. В. Новгородская феодальная республика // Очерки истории СССР. Период феодализма IX ‑ XV вв. 4.1. М., 1953.

Дашкевич Н.П. Княжение Даниила Галицкого по русским и иностранным известиям. Киев, 1873.

Денисова Р.Я. Антропология древних балтов. Рига, 1975.

Дербов Л.А. К истории падения Ливонского ордена // Ученые записки Саратовского гос. универ. Т.17. Саратов, 1947.

Державин Н.С. Славяне в древности. М., 1949.

Дорн Б.А. Каспий. О походах древних русских в Табаристан. СПб!, 1875.

Дробинский А.И. Русь и Восточная Европа во французском средневековом эпосе // Исторические записки. Т. 26. М., 1948.

Дружинин В. Г. Несколько неизвестных литературных памятников XVI в. // Летопись занятий Археографической комиссии. Вып. XXI. СПб., 1909.

Дубов И.В. Северо‑Восточная Русь в эпоху раннего Средневековья. Л., 1982.

Дубровский СМ. Против идеализации деятельности Ивана IV// Вопросы истории. 1956. №8.

Жуковская Л. П. Митрополит Алексей и его перевод Чудовской рукописи Нового завета 1354 г. // Культура средневековой Москвы. М., 1995.

Заболотский П. К вопросу об иноземных источниках Начальной летописи // Русский филологический вестник. Варшава, 1901.

Завитневич В. Происхождение и первоначальное значение имени «Русь». // Труды Киевской Духовной академии. 1892. №11.

Записки Манштейна // Русская старина. 1875. № 12.

Заходер Б.Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. Т.П. М., 1967.

Зеленин Д.К. О происхождении северновеликоруссов Великого Новгорода // Доклады и сообщения института языкознания АН СССР. М., 1954.

Зимин A.A. «Сказание о Мамаевом побоище» и «Задонщина» // Археографический ежегодник за 1967 г. М., 1969.

Зимин A.A. Витязь на распутье. Феодальная война в России XV в. М., 1991.

Зимин A.A. Вопросы истории крестьянской войны в России в начале XVII в. // Вопросы истории. 1958. №3.

Зимин A.A. И.С. Пересветов и его современники. М., 1958.

Зимин A.A. Максим Грек и Василий III в 1525 г. // Византийский временник. Т. XXXII. М., 1971.

Зимин A.A. О политической доктрине Иосифа Волоцкого // ТОДРЛ. Т. IX. М.; Л. 1953.

Зимин A.A. Общественно‑политические взгляды Федора Карпова //ТОДРЛ. Т. XII. М.; Л., 1956.

Зимин A.A. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964.

Зимин A.A. Память и похвала Иакова мниха и Житие князя Владимира по древнейшему списку // Краткие сообщения института славяноведения. Вып.37. М., 1963.

Зимин A.A. Реформы Ивана Грозного. Очерки социально‑экономической и политической истории России середины XVI в. М., 1960

Зимин A.A. Россия на пороге нового времени. М., 1972.

Зимин A.A. Россия на рубеже XV – XVI столетий. М., 1982.

Зимин A.A. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV – первой трети XVI в. М., 1988.

Зимин A.A., Хорошкевич А.Л. Россия времени Ивана Грозного. М., 1982.

Зубрицкий Д.И. История древнего Галичско‑Русского княжества. Т. 1 – 4. Львов, 1852 ‑ 1855.

Иванов А.И. Литературное наследие Максима Грека. М., 1969.

Иванов В.В. Соотношение истории и современности как методологическая проблема. М., 1973.

Иванов В.В. Хеттский язык. М., 1963.

Иванов ПА. Исторические судьбы Волынской земли с древнейших времен до конца XIV века. Одесса, 1895.

Иловайский Д.И. Разыскания о начале Руси. М., 1982.

Ильин И.А. Самобытность или оригинальничание? // Мир России – Евразия. М., 1995.

Ильин H.H. Летописная статья 6523 года и ее источник. М., 1957.

Ильинский Г.А. Проблема праславянской прародины в научном освещении A.A. Шахматова // Известия отделения русского языка и словесности АН. Пгр., 1922. Т.25.

Ирибаджаков Н. Клио перед судом буржуазной философии. М., 1972.

Исаченко A.B. К вопросу об ирландской миссии у паннонских и моравских славян // Вопросы славянского языкознания. Вып.7. М., 1963.

История культуры Древней Руси. Т.1 – 2. М.; Л., 1951.

История русской литературы X – XVII вв. / Под ред. Д.С. Лихачева. М., 1980.

Казакова H.A. Вассиан Патрикеев и его сочинения. М.; Л., 1960.

Казакова H.A. Очерки по истории русской общественной мысли. Первая треть XVI в. Л., 1970.

Казакова H.A. Первоначальная редакция «Хождения на Флорентийский собор» // ТОДРЛ. Т. XXV. М.; Л., 1970.

Казакова НА. Русско‑датские торговые отношения в конце XV – начале XVI в. // Исторические связи Скандинавии и России в IX – XX вв. Л., 1970.

Казакова H.A. Русско‑ливонские и русско‑ганзейские отношения. Конец XIV ‑ начало XVI в. Л., 1975.

Казакова H.A., Катушкина Л.Г. Русский перевод XVI в. первого известия о путешествии Магеллана // ТОДРЛ. Т.ХХШ. Л., 1968.

Калинина Т.М. Ал‑Масуди о расселении русов // Восточная Европа в древности и Средневековье. М., 1978.

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. XII., СПб., 1829.

Каргалов В.В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси. Феодальная Русь и кочевники. М., 1967. С. 187.

Каргалов В.В. Монголо‑татарское нашествие на Русь. М., 1966.

Каргер М.К. Древний Киев. Tl. М.; Л., 1958.

КареевН. Историка. Пг., 1916.

Карпов А.Ю. Владимир Святой. М., 1997. (Сер. «ЖЗЛ»).

Карпов А. Ярослав Мудрый. М., 2001. (Сер. «ЖЗЛ»).

Карташев A.B. Очерки по истории русской церкви. Т.1. М., 1991.

Каштанов СМ. К изучению опричнины Ивана Грозного // История СССР. 1963. №2.

Каштанов СМ. Социально‑политическая история России конца XV – первой половины XVI в. М. 1967.

Келле В.Ж., Ковальзон М.Я. Теория и история. М., 1981.

Кизилов ЮА. Земли и народы Росси в XIII – XV веках. М., 1984.

Кларк Дж. Т.Д. Доисторическая Европа: Пер. с англ. М., 1953.

Клейн Л.С., Лебедев Г.С., Назаренко В.А. Норманнские древности Киевской Руси на современном этапе археологического изучения // Исторические связи Скандинавии и России IX – XX вв. Л., 1970.

Клибанов А.И. Реформационные движения в России в XIV– первой половине XVI в. М., 1960.

Клюг Эккехард. Княжество Тверское (1247‑1485). Тверь, 1994.

Ключевский В.О. Боярская Дума Древней Руси. Добрые люди Древней Руси. М., 1994.

Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 3 // Ключевский В.О. Сочинения. Т. 3. М., 1988.

Кобрин В.Б. Власть и собственность в средневековой России (XV–XVI вв.). М., 1985.

Кобрин В.Б. Состав опричного двора Ивана Грозного // Археологический Ежегодник за 1959 г. М., 1960.

Кобычев В.П. В поисках прародины славян. М., 1973.

Ковалевский С.Д. Образование классового общества и государства в Швеции. М., 1977.

Ковальченко И.Д. Методы исторического исследования. М., 1987.

Козина А. Исторический материализм и теория познания // Социальная природа познания. Теоретические предпосылки и проблемы. М., 1979.

Козлова М.С. К проблеме так называемого «априорного знания» // Вопросы гносеологии, логики и методологии научного исследования. Л., 1970. Вып.2.

Колычева Е.М. Холопство и крепостничество (конец XV – XVI вв.). М., 1971.

Комеч А. И. Древнерусское зодчество конца X – начала XII в. Византийское наследие и становление самостоятельной традиции. М., 1987.

Кондукторова Т.С. Антропология населения Украины мезолита, неолита и эпохи бронзы. М., 1973.

Копанев А.И. История землевладения Белозерского края XV – XVI вв. М.; Л, 1951.

Копанев А.И. Крестьянство русского севера в XVI в. Л., 1978.

Копнин П.В. Диалектика как логика и теория познания. М., 1973.

Корецкий В.И. Закрепощение крестьян и классовая борьба в России во второй половине XVI в. М., 1970.

Корецкий В.И. История русского летописания второй половины XVI – начала XVII в. М., 1986.

Корецкий В.И. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России. М., 1975.

Королюк В.Д. Западные славяне и Киевская Русь. М., 1964.

Королюк В.Д. Ливонская война. М., 1954.

Косолапое В.В. Методология и логика исторического исследования. Киев, 1977.

Костомаров H.H. Личность царя Ивана Васильевича Грозного // Собр. соч. Кн,5. Т. 12. СПб., 1905.

Костомаров Н.И. Начало Руси // Современник. Т. 70. №1. СПб., 1860.

Костомаров Н.И. Смутное время Московского государства в начале XVII в. // Исторические монографии и исследования. Кн.П., М., 1904.

Котляр Н.Ф. Формирование территории и возникновение городов Галиц‑ко‑Волынской Руси IX – XIII вв. Киев, 1985.

Кочин Т.Е. Сельское хозяйство на Руси в период образования Русского централизованного государства. Конец XIII – начало XVI в. М.; Л., 1965.

Кочкуркина СИ. Юго‑восточное Приладожье в X – XIII вв. Л., 1973.

Кочнев Т.Е. Сельское хозяйство на Руси в период образования Древнерусского централизованного государства. М.; Л., 1965.

Коялович М. Литовская церковная уния. СПб., 1859.

Кратов ДА. Древнейшая история Волго‑Окского междуречья. М., 1972.

Крещение Руси в трудах русских и советских ученых / Сост. В.И. Вышегородцев, А.Г. Кузьмин, В.В. Фомин, вступ. ст. А.Г. Кузьмина. М., 1988.

Крупное Е.И. Древняя история Северного Кавказа. М., 1960.

Кудрявцев М.П. Москва – Третий Рим. Историко‑градостроительное исследование. М.1994.

Куза A.B. Новгородская земля // Древнерусские княжества X – XIII вв. М., 1975.

Кузаков В.К. Очерки развития естественно‑научных и технических представлений на Руси в X – XVII вв. М., 1976.

Кузьмин А.Г. Рязанское летописание. М., 1965.

Кузьмин А.Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977.

Кузьмин А.Г. Татищев. М., 1981. (Сер. «ЖЗЛ»).

Кузьмин А.Г. Падение Перуна. М., 1988.

Кузьмин А.Г. К какому храму ищем мы дорогу. М., 1989.

Кузьмин А.Г. Адашев и Сильвестр // Великие государственные деятели России. М., 1996.

Кузьмин А.Г. «Варяги» и «Русь» на Балтийском море // Вопросы истории. 1970. №1.

Кузьмин А.Г. Древнерусские имена и их параллели // Откуда есть пошла

Русская земля. Кн. 2. М., 1986. Кузьмин А.Г. Евразийский капкан // Молодая гвардия. 1994. № 12.

Кузьмин А.Г. Заметки историка об одной лингвистической монографии // Вопросы языкознания. 1980. №4.

Кузьмин А.Г. О предмете исторической науки // Предмет и структура общественных наук. М., 1984.

Кузьмин А.Г. Об этнической природе варягов // Вопросы истории. 1974.№11.

Кузьмин А.Г. Первые попытки ограничения самодержавия в России // Советское государственное право. 1980. №7.

Кузьмин А.Г. Пропеллер пассионарности, или теория приватизации истории // Молодая гвардия. 1991. № 9.

Кузьмин А.Г. Россия в оккультной мгле, или зачем «евразийцы» маскируются под русских патриотов // Молодая гвардия. 1993. №2.

Кузьмин А.Г. Священные камни памяти. О романе Владимира Чивилихина «Память» // Молодая гвардия. 1982. №1.

Кузьмин А.Г. Хазарские страдания // Молодая гвардия. 1993. № 5 – 6.

Кузьмин А.Т. Церковь и светская власть в эпоху Куликовской битвы // Вопросы научного атеизма. Вып.37. М., 1988.

Кузьмичев И.К. Лада, или Повесть о том, как родилась идея прекрасного и откуда Русская красота стала есть. (Эстетика Киевской Руси). М., 1990.

Кулаковский ЮА. Аланы по сведениям классических и византийских писателей. Киев, 1890.

Курукин И.В. К изучению источников о начале Ливонской войны и деятельности правительства Адашева и Сильвестра // Источниковедческие исследования по истории феодальной России. М., 1981.

Кусков В.В. История древнерусской литературы. М., 1989.

Кусов B.C. Чертежи Земли Русской XVI ‑ XVII вв. М., 1993.

Кутепов Н. Великокняжеская и царская охота на Руси с X по XVI век. Т. 1. СПб., 1896.

Кучкин В.А. Дмитрий Донской и Сергий Радонежский в канун Куликовской битвы // Церковь, общество и государство в феодальной России. М., 1990.

Кучкин В.А. О роли Сергия Радонежского в подготовке Куликовской битвы // Вопросы научного атеизма. Вып. 37. М., 1988.

Кучкин В.А. Первый московский князь Даниил Александрович // Отечественная история. 1995. №1

Кучкин В.А. Повести о Михаиле Тверском. Историко‑текстологическое исследование. М., 1974.

Кучкин В.А. Русская церковь во второй половине XIII – XIV вв. // Православная церковь в истории России. М., 1991.

Кучкин В.А. Сергий Радонежский // Вопросы истории. 1992. №10.

Кушева E.H. К истории холопства в конце XVI ‑ начале XVII века // Исторические записки. Т. 15. 1945.

Лавров П.А. Жития херсонских святых в греко‑славянской письменности. М., 1911.

Лазарев В.Н. Древнерусские мозаики и фрески. М., 1973

Лазарев В.Н. Живопись и скульптура Киевской Руси // История русского искусства. Т.1. М.,1953.

Лазарев В.Н. Мозаики Софии Киевской. М., 1960.

Лазарев В.Н. Русская иконопись. От истоков до начала XVI в. М., 1983.

Лазарев В.Н. Русская средневековая живопись. М., 1970.

Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе. Л., 1985.

Лебедев ЕС, Розов A.A. Городец под Лугой // Вопросы истории. 1975. №2.

Лебедев Д. Вопрос о происхождении арианства. Сергиев Посад. 1916.

Лебедев Д.М. Очерки по истории географии в России XI – XVI вв. М., 1956.

Левченко М.В. Очерки по истории Русско‑византийских отношений. М.1956.

Леонтович В.Н. К истории права русских инородцев. Древний монголо‑калмыцкий или ойротский устав взысканий. Одесса, 1879.

Леонтьев А.К. Образование приказной системы управления в Московском государстве. М., 1961.

Лецеевич Л. Балтийские славяне и Северная Русь в раннем Средневековье. Несколько дискуссионных замечаний // Славянская археология. Этногенез, расселение и духовная культура славян. М., 1993.

Лимонов Ю.А. Россия начала XVII века. Записки капитана Маржерета. М., 1982.

Лихачев Д.С. Развитие русской литературы XI – XVIII веков. Эпохи и стили. Л., 1973.

Ловмяньский Г. Руссы и руги // Вопросы истории. 1971. №9.

Ловмяньский Г. Русь и норманны. М., 1985.

Логвин Г.Н. София Киевская. Киев, 1971.

Лощиц Ю.М. Дмитрий Донской. М., 1980.

Лурье Я.С. Вопрос о великокняжеском титуле в начале феодальной войны XVв. // Россия на путях централизации. М., 1982.

Лурье Я.С. Идеологическая борьба в русской публицистике конца XV –начала XVI в. М.; Л., 1960.

Лурье Я.С. Иона // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып.2.4.1. Л., 1988.

Лурье Я.С. Исидор // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып.2.Ч.1.Л., 1988.

Любомиров П. Г. Очерк истории Нижегородского ополчения 1611 – 1613гг.М., 1939.

Ляпушкин И.И. Славяне Восточной Европы накануне образования Древнерусского государства // МИА. № 152. Л., 1968.

Мавродин В.В. Происхождение русского народа. Л., 1978.

Маковский Д.П. Первая крестьянская война в России. Смоленск, 1967.

Максимович М.А. О мнимом запустении Украины в нашествие Батыево и населении новопришлым народом // Собр. соч. Киев, 1876.

Марасинова Л.М. Новые псковские грамоты XIV – XV вв. М., 1966.

Маркевич А.И. Избрание на царство Михаила Федоровича Романова // ЖМНП. 1891. № 10.

Марков В.М. Путятина минея как древнейший памятник русского письма // Slavia. №4. Praha, 1968.

Марков Г.Е. История хозяйства и материальной культуры в первобытном и раннеклассовом обществе. М., 1979.

Марковин В.И. Дольмены Западного Кавказа. М., 1978.

Мартышин О.В. Вольный Новгород. Общественно‑политический строй и право феодальной республики. М., 1992.

Массой В.М. Экономика и социальный строй древних обществ (по данным археологии). Л., 1976.

Матузова В.И. Английские средневековые источники IX – XIII вв. М., 1979.

Медведев И.П. Византийский гуманизм XIV – XV вв. Л., 1976.

Мейендорф И.Ф. Византия и Московская Русь: Очерк по истории церковных и культурных связей в XIV веке. Париж, 1990.

Мейендорф И.Ф. О византийском исихазме и его роли в культурном и историческом развитии Восточной Европы в XIV в. // ТОДРЛ. Т.ХХГХ. Л., 1974.

Мельниковская О.Н. Племена Южной Белоруссии в раннем железном веке. М., 1967.

Мильков В.В. Древнерусские апокрифы. СПб., 1999.

Милюков П.Н Очерки по истории русской культуры. Ч. 3. Вып. 1. СПб., 1901.

Монгайт А.Л. Археология Западной Европы. Каменный век. М., 1973.

Монгайт А.Л. Археология Западной Европы. Бронзовый и железный

века. М., 1974. Монгайт А.Л. Старая Рязань. М., 1955.

Морошкин Ф.Л. Историко‑критические исследования о руссах и славянах. СПб., 1842.

Мошин В.А. Варяго‑русский вопрос // Slavia. Vol. X. Praha, 1931.

Муравьев A.B., Сахаров A.M. Очерки по истории русской культуры IX – XVII вв. М., 1984.

Муравьева Л.Л. Летописание Северо‑Восточной Руси. XIII – XV в. М., 1983.

Муравьева Л.Л. Московское летописание второй половины XIV ‑ начала XVb. М., 1991.

Муравьева Л.Л. Об «избытке» известий Никоновской летописи (конец XIII – начало XV в.) // Древности славян и Руси. М., 1988.

Мурьянов М.Ф. «Звонят колоколы вечныа в великом Новегороде»: славянские параллели // Славянские страны и русская литература. Л., 1973.

Назаренко A.B. Русь и Германия в IX – X вв. // Древнейшие государства Восточной Европы. М‑, 1994.

Назаров В.Д. Русь накануне Куликовской битвы: К 600‑летию битвы на Воже // Вопросы истории. 1978. №8.

Насонов А.Н. Монголы и Русь. История татарской политики на Руси. М.; Л., 1940.

Насонов А.Н. О тверском летописном материале в рукописях XVII в. // Археографический ежегодник за 1957 г. М., 1958.

Неверов СЛ. Логика иудействующих // Киевские университетские известия. 1909. № 8.

НидерлеЛ. Славянские древности. М., 1956.

Никольский Н.К. Повесть временных лет как источник для начального периода русской письменности и культуры. Л., 1930.

Новодворский В.В. Борьба за Ливонию между Москвой и Речью Посполи‑той (1570 ‑ 1582). СПб., 1904.

Новосельцев А.П. Восточные источники о восточных славянах и руси VI – X вв. //Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965.

Новосельцев А.П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. М., 1990.

Носов НЕ. Очерки по истории местного управления Русского государства первой половины XVI в. М.; Л., 1957.

Носов Н.Е. Становление сословно‑представительных учреждений в России. Л., 1969.

Носова Г.А. Язычество в православии. М., 1975.

О крестьянской войне в Русском государстве в начале XVII в. Обзор дискуссии // Вопросы истории. 1961. №5.

Очерки русской культуры. В 6 т. М. 1969 – 1979.

Памятники древнерусского канонического права // Русская историческая библиотека. Т.6. СПб., 1880.

Панеях В.М. Кабальное холопство на Руси в XVT в. Л., 1967.

Панеях В.М. Холопство в XVI – начале XVII в. Л., 1975.

Пархоменко В.А. У истоков русской государственности. Л., 1924.

Патканов К. История монголов по армянским источникам. Вып. 1 – 2. СПб., 1873 ‑ 1874.

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968.

Пашуто В. Т. Образование Литовского государства. М., 1959.

Пашуто В. Т. Очерки по истории Галицко‑Волынской Руси. М., 1950.

Первобытное общество. Основные проблемы развития. М.,1975.

Перевезенцев СВ. Русская религиозно‑философская мысль X – XVII вв. Основные идеи и тенденции развития. М., 1999.

Перевезенцев СВ. Тайна Ивана Грозного // Роман‑газета XXI век. 1999. № 12.

Перевезенцев СВ. Тайны русской веры. М., 2001.

Першиц А.И., Монгайт А.Л., Алексеев В.П. История первобытного общества. М., 1982.

Петров А.Е. Византийский исихазм и традиции русского православия в XIV столетии // Древняя Русь. Пересечение традиций. М., 1997.

Пирлинг П. Из Смутного времени. СПб., 1902.

Пирлинг П. Россия и папский престол. Кн.1. М., 1912.

ПичетаВ.И. Белоруссия и Литва в XIV – XVI вв. Вильнюс, 1961.

Платонов В.Ф. Древнерусские сказания и повести о Смутном времени XVII века как исторический источник. 2‑е. изд. СПб., 1913.

Платонов С.Ф. Иван Грозный. Пг., 1923 (другое издание – М., 1998).

Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI – XVII в. М., 1937 (другое издание ‑ М., 1995).

Платонов С.Ф. Статьи по русской истории. СПб., 1912.

Плигузов А.И., Хорошкевич А.Л. Русская церковь и антйордынская борьба в XIII ‑ XV вв. (по материалам краткого собрания ханских ярлыков русским митрополитам) // Церковь, общество и государство в феодальной России. М., 1990.

Плюханова М.Б. Сюжеты и символы Московского царства. СПб., 1995.

ПобольЛ.Д. Славянские древности Белоруссии. Минск, 1973.

Подвигина Л.Н. Очерки социально‑экономической и политической истории Новгорода Великого в XII – XIII вв. М., 1976.

Подобедова О.И. Миниатюры русских исторических рукописей. М., 1964.

Подскальски Герхард. Христианство и богословская литература в Киевской Руси (988 ‑ 1237 гг.). СПб., 1996.

Полосин И. И. О челобитных Пересветова // Ученые записки МГПИ. Т. XXXV. Вып. II. М., 1946.

Полосин И.И. Социально‑политическая история России XVI ‑ начала XVII в. М., 1963.

Попов ПС. Яса Чингисхана и уложение Монгольской династии // Записки Восточного отдела Русского археологического общества. Т. XVII. СПб., 1940.

Пресняков А.Е. Княжое право в древней Руси. Лекции по русской истории. Киевская Русь. М., 1993.

Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. Пг., 1918.

Приселков М.Д. Очерки по церковно‑политической истории Киевской Руси X ‑ XII вв. СПб., 1913.

Приселков М.Д. Ханские ярлыки русским митрополитам. Пг., 1916. Проблемы этногенеза славян. Киев, 1978.

Прохоров Г.М. Алексей (Алексий) // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып.2. Л., 1988.

Прохоров Г.М. Исихазм и общественная мысль в Восточной Европе в XIV веке // ТОДРЛ. Т.ХХIII. Л., 1968.

Прохоров Г.М. Культурное своеобразие эпохи Куликовской битвы //ТОДРЛ. T.XXXIV. Л., 1979.

Прохоров Г.М. Повесть о Митяе. Л., 1978.

Равдоникас В.И. История первобытного общества. Л., 1974.

Райнов Т.Н. Наука в России в XI ‑ XVII вв. М.; Л. 1940.

Рамм Б.Я. Папство и Русь в X‑XV вв. М., 1959.

Рапов О.М. Русская церковь в IX – первой трети XII в. Принятие христианства. М., 1998.

Реформы в России XVI ‑ ХГХ вв. М., 1992.

Ржига В.Ф. Литературная деятельность Ермолая‑Еразма // Приложение ЛЗАК. Вып. 3. Л., 1926.

Ржига В.Ф. Опыты по истории русской публицистики XVI в. Максим Грек как публицист // ТОДРЛ. T.I. 1934.

Розов H.H. Синодальный список сочинений Илариона – русского писателя XI в. // Slavia. №2. Praha, 1963.

Рыбаков Б.А. «Слово о полку Игореве» и его современники. М., 1971.

Рыбаков Б.А. Геродотова «Скифия». М., 1979.

Рыбаков Б.А. Древнерусский город по археологическим данным // Известия АН СССР. Серия история. Т.7. №3. 1950.

Рыбаков Б.А. Древние русы // Советская археология. Т. XVII. М., 1953.

Рыбаков Б.А. Древности Чернигова // МИА. №11. М., 1949.

Рыбаков Б.А. О преодолении самообмана // Вопросы истории. 1970. №3.

Рыбаков Б.А. Поляне и северяне // Советская этнография. Сб. VI – VII. М.; Л., 1947.

Рыбаков Б.А. Ремесло в Древней Руси. М., 1948.

Рыбаков Б.А. Русские карты Московии XV – начала XVI в. М., 1974.

Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1987.

Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1981.

Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия в IX – XIV вв. М., 1978.

Садиков П.А. Очерки по истории опричнины. М.; Л. 1950.

Салмина М.А. «Слово о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя Русьскаго» // ТОДРЛ. Т. XXV. Л., 1970.

Сафаргалиев М.Г. Распад Золотой Орды. Саранск, 1960.

Сафронов Б.Г. М.М. Ковалевский как социолог. М., 1960

Сафронов В.А. Индоевропейские прародины. Горький, 1989.

Сахаров Л.Н. Дипломатия Древней Руси: ГХ – первая половина X в. М., 1980.

Севастьянова A.A. Записки Джерома Горсея о России конца XVI – начала XVII вв. // Вопросы историографии и источниковедения отечественной истории: Сборник трудов МГПИ им. В.И. Ленина. М., 1974.

Седов В.В. Поисхождение и ранняя история славян. М., 1979.

Седов В.В. Славяне в раннем Средневековье. М., 1995.

Седов В.В. Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья. М., 1970.

Седова P.A. Святитель Петр митрополит Московский в литературе и искусстве Древней Руси. М., 1993.

Синицына Н.В. «Третий Рим». Истоки и эволюции русской средневековой концепции. XV ‑ XVI вв. М., 1998.

Синицына Н.В. Максим Грек в России. М., 1977.

Синицына Н.В. Послание Максима Грека Василию III об устройстве афонских монастырей // Византийский временник. Т. XXVI. М., 1965.

Система государственного феодализма в России. Вып.1. М., 1993.

Скрынников Р.Г. Иван Грозный. М., 1983.

Скрынников Р.Г. Начало опричнины. Л., 1966.

Скрынников Р.Г. Опричный террор. Л., 1969.

Скрынников Р.Г. Россия после опричнины. Л., 1975.

Скрынников Р.Г. Борис Годунов. М., 1978.

Скрынников Р.Г. Россия в начале XVII в. «Смута». М., 1988.

Скрынников Р.Г. Социально‑политическая борьба в Русском государстве в начале XVII века. Л., 1985.

Славяне и Русь. Проблемы и идеи. Трехвековой спор в хрестоматийном изложении / Сост. А.Г. Кузьмин. М., 1999.

Славянские древности. Киев, 1980.

Смирнов А.П. Древняя история чувашского народа. Чебоксары, 1948.

Смирнов И. И. Беседа валаамских чудотворцев // Исторические записки. Т. 15. 1945.

Смирнов И.И. Восстание Болотникова. 1606 – 1607. М., 1951.

Смирнов И.И. Иван Грозный. Л., 1944.

Смирнов И.И. Краткий очерк истории восстания Болотникова. М., 1953.

Смирнов И.И. Очерки политической истории Русского государства 30‑50‑х гг. XVI в. М.; Л., 1958.

Смирнов И.И., Маньков А.Г., Подъяполъская Е.П.. Мавродин В.В. Крестьянские войны в России XVII ‑ XVIII вв. М.; Л., 1966.

Смирнов К.Ф., Кузьмина Е.Е. Происхождение индо‑иранцев в свете новейших археологических открытий. М., 1977.

Смирнов П. П. Образование Русского централизованного государства в XIV– XV вв. // Вопросы истории. 1946. № 2 – 3.

Смирнова Г.П. К вопросу о датировке древнейшего слоя Неревского раскопа Новгорода // Древняя Русь и славяне. М., 1978.

Смирнова Г.П. Лепная керамика древнего Новгорода // КСИА. Вып. 146. М., 1976.

Соколов П.П. Русский архиерей из Византии и право его назначения до начала XV в. Киев, 1913.

Соловьев A.B. Епифаний Премудрый как автор «Слова о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя Русьскаго» // ТОДРЛ. Т. XVII. Л., 1961.

Соловьев СМ. Сочинения. В 18 т. М., 1988 ‑ 1995.

Софроненко К.А. Общественно‑политический строй Галицко‑Волын‑ской Руси XI ‑ XIII вв. М.,1955.

Станиславский А.Л. Гражданская война в России XVII в. М., 1990.

Сташевский Е.Д. Очерки по истории царствования Михаила Федоровича. Ч. 1. Киев, 1913.

Стешенко Л.А. О предпосылках абсолютизма в России // Вестник МГУ.

Серия X. Право. № 3. 1965. Страленберг Ф .И. Рассказ об избрании на царство Михаила Феодоровича

Романова //ЖМНП. 1891. № 10. Сугорский И.И. В туманах седой старины. Англо‑русская связь в давние

века. СПб., 1907. Талис Д.Л. Росы в Крыму // Советская археология. 1974. №3. Тарановский Ф.В. Соборное избрание и власть великого государя в XVII

столетии // ЖМНП. 1913. № 5. Татаро‑монголы в Азии и Европе. М., 1970.

Телегин Д.Я. Об основных позициях погребенных первобытной эпохи Европейской части СССР // Энеолит и бронзовый век Украины. Киев, 1976. Тереножкин А.И. Киммерийцы. Киев, 1976.

Тихомиров М.Н. Новый источник по истории восстания Болотникова //Исторический архив. Т. VI. М.; Л., 1951. Тихомиров М.Н. Бесермены в русских источниках // Исследования по

отечественному источниковедению. М.; Л., 1964.

Тихомиров М.Н. Древняя Русь. М., 1975.

Тихомиров М.Н. Записки о регентстве Елены Глинской и боярском правлении 1533 – 1547 гг. // Исторические записки. 1954. Кн.46.

Тихомиров М.Н. Исторические связи России со славянскими странами и Византией. М.. 1969.

Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания на Руси XI – XII вв. М., 1955.

Тихомиров М.Н. Куликовская битва 1380 г. // Вопросы истории. 1955. №8.

Тихомиров М.Н. Происхождение названий «Русь» и «Русская земля» // Советская этнография. Сб. VI – VII. М.; Л., 1947.

Тихомиров М.Н. Россия в XVI столетии. М., 1962.

Тихомиров М.Н. Русская культура X – XVIII вв. М., 1968.

Тихомиров М.Н. Сословно‑представительные учреждения (Земские соборы) в России XVI в. // Вопросы истории. 1958. №5.

Тихомиров М.Н. Средневековая Москва в XIV – XV вв. М., 1957.

Тихомиров М.Н. Средневековая Россия на международных путях (XIV – XV вв.). М., 1966.

Толочко П.П. Древняя Русь. Очерки социально‑политической истории.

Киев, 1987. Толочко П.П. Древний Киев. Киев.,1983.

Толстов СП. «Нарци» и «волохи» на Дунае // Советская этнография. 1948. №2.

Толстов СП. Из предыстории Руси // Советская этнография. Сб. VI –

VII. М.; Л., 1947. Томсен В. Начало Русского государства. М., 1891.

ТомсонДж. Исследования по истории древнегреческого общества. М., 1958.

Топольский Е. О роли внеисточникового знания в историческом исследовании // Вопросы философии. 1973. №5.

Топоров В.Н. Об архаичном слое в образе Ахилла (Проблемы реконструкции элементов прототекста) // Образ ‑ смысл в античной культуре. М., 1990.

Третьяков П.Н. Восточнославянские племена. М., 1953. Третьяков П.Н. По следам древних славянских племен. Л., 1982. Третьяков П.Н. У истоков древнерусской народности. Л., 1970. Трофимова Г.А. Этногенез татар Поволжья в свете данных антропологии. М., 1949.

Трубачев О.Н. К истокам Руси. (Наблюдения лингвиста). М., 1993

Трубачев О.Н. Этногенез и культура древних славян. М., 1991.

Трубачев О.Н. Языкознание и этногенез славян. Древние славяне по данным этимологии и ономастики // Вопросы языкознания. 1982. № 4‑5.

Трубецкой Н.С. О туранском элементе и русской культуре // Россия между Европой и Азией: Евразийский соблазн. М., 1993.

Тюменцев И.О. Из истории Избирательного земского собора 1613 г. //Дом Романовых в истории России. СПб., 1995.

Уваров А.И. Гносеологический анализ теории в исторической науке. Калинин, 1973.

Успенский Ф.И. Византийские историки о монголах и египетских мамлюках // Византийский временник, XXIV. Л., 1926.

Устрялов Н.Г. Сказание современников о Дмитрии самозванце. 4.2. СПб., 1869.

Федоров‑Давыдов Г.А. Основные закономерности денежно‑весовых норм в Золотой Орде // Археографический ежегодник за 1957 г. М., 1958.

Федосеев П.Н. О методологических вопросах исторической науки // Вопросы истории. 1964. №3.

Федотов Г.П. Святые Древней Руси (X – XVII вв.). Нью‑Йорк, 1959.

Филин Ф.П. Происхождение русского, белорусского и украинского языков. Л., 1972.

Филип Ян. Кельтская цивилизация и ее наследие. Прага, 1961.

Филист Г.М. К вопросу о путях проникновения христианства на Русь //Вопросы научного атеизма. Вып.37. М., 1988.

Флоря Б.Н. Иван Грозный. М., 2000. (Сер. «ЖЗЛ»).

Флоря Б.Н. Русско‑польские отношения и балтийский вопрос в конце XVI‑ начале XVII в. М., 1973.

Флоря Б.Н. Россия, Речь Посполитая и конец Ливонской войны // Советское славяноведение. 1972. №2.

Формирование раннефеодальных славянских народностей. М., 1981.

Формозов A.A. Памятники первобытного искусства на территории СССР. М., 1980.

Фроянов И.Я. Мятежный Новгород. Очерки истории государственности социальной и политической борьбы конца IX – начала XIII столетия. СПб., 1992.

Фроянов И.Я., Дворничёнко А.Ю. Города‑государства Древней Руси. Л., 1988.

Хара‑Даван Э. Чингисхан как полководец и его наследие. Белград, 1929.

Херрман И. Полабские и ильменские славяне в раннесредневековой балтийской торговле // Древняя Русь и славяне. М., 1978.

Хорошев A.C. Политическая история русской канонизации (XI – XVI вв.). М., 1986.

Хорошкевич А.Л. Русское государство в системе международных отношений конца XV – начала XVI в. М., 1980.

Хорошкевич А.Л. Торговля Великого Новгорода с Прибалтикой и Западной Европой в XIV ‑ XV вв. М.1963.

Цветаев Д.В. Избрание Михаила Федоровича на царство. М., 1913.

Черепнин Л.В. Земские соборы Русского государства в XVI – XVII вв. М., 1978.

Черепнин Л. В, Образование Русского централизованного государства в XIV‑XVbb. М., 1960.

Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы XIV – XV вв. 4.1 – 2. М.; Л., 1948 ‑ 1951.

Чичерин Б.Н. О народном представительстве. М., 1866.

Чмыхов H.A. Истоки язычества Руси. Киев, 1990.

Шамбинаго С.К. Повести о Мамаевом побоище // Сб. ОРЯС АН. Т. 81. СПб., 1906.

Шапиро А.Л. Русское крестьянство перед закрепощением XIV–XVI веков. Л., 1987.

Шаскольский И.П. Антинорманизм и его судьбы // Генезис и развитие феодализма в России. Л., 1983.

Шаскольский И.П. Норманнская теория в современной буржуазной науке. Л., 1965.

Шаскольский И.П. Русско‑ливонские переговоры 1554 г. и вопрос о ливонской дани // Международные связи России до XVII в. М., 1961.

Шафарик П.Й. Славянские древности. Прага – Москва, 1837. (М., 1857).

Шахматов A.A. Древнейшие судьбы русского племени. Пг., 1919.

Шахматов A.A. К вопросу о древнейших славяно‑кельтских отношениях. Казань, 1912.

Шахматов A.A. Корсунская легенда о крещении Владимира. СПб., 1906. Шепелев И.С. Освободительная и классовая борьба в Русском государстве в 1608 – 1610 гг. Пятигорск, 1957.

Шилов Ю.А. Прародина ариев. История, обряды и мифы. Киев, 1995. Шмидт СО. Становление российского самодержавия. М., 1973. Шушарин В.П. Современная буржуазная историография Древней Руси. М., 1964.

Щапов Я.Н. Государство и церковь Древней Руси X – XIII вв. М., 1989. Юрганов А.Л. Категории русской средневековой культуры. М., 1998. Языкова И.К. Богословие иконы. М., 1995.

Якубовский А.Ю. Из истории изучения монголов периода XII – XIII вв. // Очерки по истории русского востоковедения. М., 1953.

Янин В.Л. Новгородские акты XII – XV вв. М., 1991.

Янин В.Л. Новгородские посадники. М., 1962.

Янушевский Г. Откуда происходит славянское племя русь. Вильно, 1923.

Ярославское Поволжье X – XI вв. М., 1963.

 

 

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА*

*составлена Ю. Колиненко

Хронология событий, особенно для древнейших периодов, важный раздел источниковедения. Еще сравнительно недавно возраст человечества определялся сотнями тысяч лет, теперь – миллионами. В данном курсе «предыстория» отправляется от «верхнего палеолита», условно датируемого 40 – 12 тыс. лет до н.э. Даты обычно «сдвигаются» во времени в зависимости от тех или иных территорий и континентов. Но именно в это время формируются общности, возводимые к библейским «Симу, Хаму и Иафету». Для ранней отечественной истории непосредственный интерес представляет возникновение и разделение индоевропейской общности.

Даты письменных источников обычно требуют разносторонней проверки из‑за обилия разных космических эр и на Востоке, и на Западе. Вместе с тем разные космические эры могут указывать на определенные международные связи. Так, в «Повести временных лет» в результате соединения разных источников в разное время просматриваются две византийские эры (5504 и 5508 лет от Сотворения мирадо Рождества Христова), антиохийская (5500 лет), болгарская, ориентированная на 13 месяцев тюркского лунного года. Значительно различались и принятые в Европе космические эры, отражение которых пока не зафиксировано. Кроме того, на Руси, как и в большинстве стран Европы, новый год начинался в марте, а в Византии – в сентябре. В разных землях и в разное время разницу в полгода либо прибавляли, либо убавляли. Это так называемые «мартовский» и «ультрамартовский» стили. В отдельных случаях возможно влияние римского года от «Рождества Христова», начало которого приходилось на январь. Наличие разных космических эр в древнерусском летописании создает определенные сложности с точной датировкой тех или иных событий. Так, из‑за записей по разным космическим эрам трудно датируются данные галицкого летописания за XIII век.

А.Г. Кузьмин

УЧЕБНИК ДЛЯ ВУЗОВ

А.Г. Кузьмин


ИСТОРИЯ РОССИИ С ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН ДО 1618 г.

КНИГА ВТОРАЯ

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Под общей редакцией доктора исторических наук, профессора Л, Ф. Киселева

Рекомендовано Министерством образования и науки Российской Федерации в качестве учебника для студентов высших учебных заведений

Москва

 

УДК 94(47) (075.8) ББК 63.3(2)я73 К89

 
Интересная статья? Поделись ей с другими:
Икона дня

Донская икона Божией Матери

Войсковая икона Союза казаков России

Преподобный Иосиф Волоцкий

"Русская земля ныне благочестием всех одоле"

Наши друзья

 

 

Милицейское братство имени Генерала армии Щелокова НА

Статистика
Просмотры материалов : 4442146